Что-то дрогнуло у него в челюсти. Зацепила. Отлично. Когда нервничаю я, мне спокойнее, если рядом нервничают тоже.
— Меня попросили, — сказал он. — А тебе нужен материал. И я даже знаю какой. «Как всё устроено изнутри, репортаж специально для вас». Угадал?
Я молчала ровно на полсекунды дольше, чем следовало. Этого хватило.
— Угадал, — спокойно констатировал он и улыбнулся ужепо-настоящему — а эта улыбка, без камер, оказалась куда опаснее отрепетированной. — Тогда условимся. Пиши что хочешь. Про шоу, про продюсеров, про дым-машину, про коробку с лампочкой. Но не про меня. Меня твоё перо один раз уже достаточно… аккуратно обслужило.
— И с чего ты взял, что я соглашусь?
— С того, — он качнул головой в сторону камер, — что мы теперь пара. Тонет одна половина — тонут обе. Тебе нужен материал — значит, нужно остаться в игре. А остаться в игре ты можешь только со мной. — Он развёл руками с видом человека, у которого на руках все карты, да ещё пара в рукаве. — Добро пожаловать в совместимость.
Я открыла рот, чтобы ответить так, чтобы запомнил.
— Дорогие пары! — врезался в эфир голос Алины. — А теперь — по комнатам! Напоминаю: одна пара — одна спальня. Сближайтесь!
Одна спальня.
Я медленно повернулась к человеку, с которым меня только что обязали делить не только эфирное время, но и квадратные метры с подозрительно ограниченным числом кроватей.
Он улыбался. И только теперь я заметила: у него ямочка. Одна. С правой стороны.
«Чёрт бы побрал и её тоже», — подумала я.
— После тебя, — сказал Макс и сделал приглашающий жест.
Глава 3: Демилитаризованная зона
Спальня оказалась именно такой, какой её представляют люди, никогда не видевшие настоящих спален.
Лепестки роз по полу — кто-то ведь их рассыпал, вдумайтесь: человек пришёл утром на смену и сыпал лепестки, и это была его работа.
Свет, приглушённый до состояния «или романтика, или я сейчас усну».
Свечи, которые на поверку оказались лампочками, — потому что живой огонь плюс тридцать перевозбуждённых участников равно сводка происшествий.
И кровать.
Одна. Большая. Но решительноодна.
Она стояла посреди комнаты с таким видом, будто заранее знала, что станет полем боя, и даже слегка этого ждала.
Я насчитала четыре камеры. И это только те, что нашла сразу. Где-то наверняка пряталась пятая — для крупных планов, ради которых всё и затевалось.
То есть даже здесь мы не одни. Даже здесь — в эфире.
— Уютно, — сказал Макс, бросая сумку на кровать так, словно столбил участок. — Особенно лепестки. Обожаю, когда пол пахнет похоронами.
— Это розы, — сказала я.
— Я и говорю.
Надо же. Шутка. У него.
Я бы записала, но он бы заметил.
— Спать здесь буду я, — сообщила я, кивнув на кровать. — Ты — вон там.
— Где «там»? — Он огляделся.
«Там» предлагало на выбор пуфик размером с обиду и узкий диванчик, на котором Макс поместился бы, только если сложить его вдвое и отдельно сдать ноги в багаж.
— Это твои трудности, — мило сказала я в ближайшую камеру. — Дорогой.
— Дорогая. — Он улыбнулся так, что женская половина страны, надо полагать, синхронно вздохнула. — Мы пара. Пары спят вместе. Иначе наш «детектор совместимости» — а он, как мы помним, прибор крайне чуткий — учует фальшь, и нас сольют первыми же. Ты этого хочешь? Уехать домой в первую ночь, без своего репортажа?
Я ненавидела, когда он оказывался прав. К счастью, пока это случалось редко.
— Ладно, — процедила я. — Кровать делим. Но между нами — граница.
Я собрала все подушки, какие нашла в радиусе поражения, и выстроила по центру кровати вал. Демилитаризованную зону. Линию, за которую — ни ногой, ни рукой, ни фирменной улыбкой.
Макс оценил сооружение с видом эксперта.
— Это, — сказал он, — самая неромантичная баррикада, что я видел. А я видел оборону на чемпионате.
— Спасибо. Я старалась.
— Вопрос. — Он стянул через голову футболку — буднично, как человек, привыкший раздеваться при свидетелях с пультами, — и я очень, очень внимательно изучила потолок. — Твоя граница работает в обе стороны? Или только защищает тебя от меня?
— В обе, — сказала я потолку. Потолок был хороший. Белый. Безопасный.
— Жаль, — донеслось из-за вала. — А то у тебя был шанс.
— На что?
— Сама придумай. Ты же у нас по придумыванию.
Свет погасили в одиннадцать — по расписанию, как в санатории строгого режима.