Я смотрела на этот электрический храм семейной дисгармонии и понимала, что Марго превзошла саму себя.
Она построила машину, которая бьёт током зарассинхрон — и запустила в неё дом, набитый чужими, наспех сведёнными парами.
Это была не полоса препятствий. Это был групповой сеанс электрошоковой терапии с трансляцией на всю страну.
С дивана донёсся хруст. Гарик уже открыл попкорн и явно настроился болеть.
— Ставлю свой батончик, что первой щёлкнет Снежану, — деловито сообщил он чакра-девушке.
— Не делай ставок на чужую боль, — кротко отозвалась та. — Карма.
— Тогда ставлю на карму, — не растерялся Гарик.
Но прежде чем нас повели на эшафот, мне дали то, чего я весь сезон одновременно ждала и боялась.
Звонок. «Связь с близкими, пять минут» — стандартная подачка участникам, чтобы поплакали в камеру, и монтажёры потом подложили скрипочку.
Только на том конце у меня не было близких. У меня был редактор.
Я ушла в нишу у кулера — слепую зону, которую знала наизусть, — и набрала номер с колотящимся сердцем.
— Соболева! — рявкнула трубка голосом Льва Борисовича, которого весь отдел за глаза звал просто Лев, а в лицо — исключительно на «вы» и с опаской. — Живая! Я уж думал, тебя там завербовали. Где материал?
— Лев Борисович, всё под контролем. — Я включила тот ровный голос, которым вру убедительнее всего. — Собираю фактуру. Будет бомба.
— Бомба должна была лежать у меня полтора месяца назад. — В трубке зашуршало, и я с ужасом узнала звук: он листал. Мои старые наброски. Те самые — циничные, злые, из первой недели, которые я сдуру отправила ему авансом, когда ещё искренне верила, что приехала кого-то уничтожать. — У меня тут твоё начало. «Звезда без задней мысли: как штампуют пустышек». Хлёстко. Зло. Продаётся влёт.
— Это черновик, — сказала я, и голос всё-таки предательски сел. — Там всё оказалось… сложнее, чем я думала.
— Соболева. — Лев вздохнул так, что я представила, как он снимает очки и трёт переносицу. — Мне не нужно «сложнее». «Сложнее» не кликают. Мне нужен ясный заголовок и негодяй на обложке. У тебя есть и то, и другое. Чего ты тянешь?
«Того, что негодяй оказался не негодяй, — подумала я. — Того, что я каждую ночь хожу к нему в коридор. Того, что я, кажется, написала бы теперь совсем другую статью — и её бы никто не купил».
— Дай мне неделю, — сказала я вслух.
— Неделю дам. — Пауза. — Но если через неделю не пришлёшь свежее — пущу то, что есть. С твоим именем, Соболева. Народ проглотит и попросит добавки. Бизнес.
Короткие гудки.
Я постояла в нише, глядя на телефон.
Фитиль, про который я весь месяц делала вид, что его не существует, оказывается, был подожжён давно.
Два месяца назад. Моейсобственной рукой.
И горел он молча, аккуратно, по графику — прямо к финалу.
Я выдохнула, спрятала всё это поглубже под привычное лицо профессионала и пошла туда, где меня уже ждал электрический лабиринт.
По сравнению с разговором, который только что состоялся, удар током казался почти отдыхом.
В лабиринт я вошла не в лучшей форме. Зато лабиринт мгновенно вернул меня в настоящее — разрядом по локтю на первом же повороте, потому что Денис шагнул левее, а я задумалась о вечном.
— Прости! — тут же сказал Денис.
— Не извиняйся, нас за это бьёт током.
— Прости, что извинился.
ЩЁЛК.
— …Прости, что ты из-за меня снова извинился, — обречённо добавил Денис, и нас стукнуло в третий раз, потому что система, кажется, засчитывала за рассогласование даже избыток раскаяния.
С Денисом мы под током остались ровно теми же, кем были на полосе: безнадёжно, неизлечимо вежливыми.
Он пропускал меня вперёд — ЩЁЛК. Я пропускала его — ЩЁЛК.
На развилке мы оба одновременно сказали «после тебя» и получили синхронный разряд такой силы, что даже Гарик с дивана уважительно присвистнул.
— Денис, — сказала я, потирая локоть, — давай договоримся. Следующие десять метров командую я. Грубо. Без «пожалуйста».
— Я не уверен, что выдержу твою грубость, — серьёзно сказал Денис. — Я воспитанный.
— Налево, балбес!
— …Это, признаюсь, даже приятно, — сказал Денис, шагая налево. И впервые за весь лабиринт насне щёлкнуло.