Никто. Её не выбрал никто.
И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Снежана не заплакала. Не устроила сцену. Она поднялась — медленно, прямо, красиво, как сходят со сцены прима, а не отыгравшая статистка, — и улыбнулась залу так, будто это она всех бросает, а не её.
— Какая жалость, — сказала она безмятежно. — Столько мужчин — и ни одного с мозгами. — Она поправила волосы. — Ничего. Я не за этим пришла.
И, проходя мимо меня к выходу, наклонилась. Совсем близко. Так, чтобы слышала только я.
— Удачи с твоим гадом, Никусь, — шепнула она нежно. — Наслаждайся. Каждой минуткой.
Пауза. Улыбка.
— А я, пожалуй, на досуге напишу парочке знакомых. Расскажу, какая интересная редакторша кофемашин у вас тут завелась. И чем она по ночам занимается вместо работы. — Она выпрямилась. — Спичка у меня, Никусь. А порох — твой. Лежит в твоём же телефоне. Ждифейерверк.
И ушла. Под вежливые аплодисменты. С идеально прямой спиной. Унося с собой мою спокойную жизнь в маленькой сумочке от кутюр.
Я осталась сидеть, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий никакого отношения к студийным кондиционерам.
А потом Артур повернулся ко мне.
И весь холод, вся Снежана, весь Лев Борисович с его дедлайном на секунду отступили, потому что настала моя очередь. Встать. Выйти. Назвать имя при всей стране.
Я вышла. Посмотрела на Макса — растрёпанного, нахального, с этой его единственной ямочкой и взглядом, в котором не было ни грамма картинки, одно только нетерпеливое, неприлично откровенное «ну же».
И я, гроза постановочной романтики, женщина, которая месяц пряталась за иронией, сказала просто:
— Макса. Я выбираю Макса. Тут, по-моему, и выбирать-то давно нечего.
Он встал прежде, чем я закончила. Дошёл до меня в три шага — те самые шаги, от которых комната всегда становилась меньше, — и при всей стране, без сквозняков, без слепых зон, без Гарика на стрёме, просто притянул меня к себе.
— Долго думала, — выдохнул он мне в висок.
— Картинку выгуливала, — ответила я. — Для контраста.
— Соболева.
— М-м?
— Больше никаких коридоров. — Он отстранился, посмотрел в глаза — серьёзно, без тени игры. — Я хочу тебя нормально. С дверью. Которая закрывается. Изнутри.
Дверь нашей — снова нашей — комнаты закрылась изнутри.
И впервые за все эти бесконечные краденые недели нам не нужно было ни торопиться, ни прислушиваться к кашлю за углом, ни считать минуты на чужую фантазию. Никакого алгоритма. Никакой Снежаны за стенкой. Никаких камер в слепых зонах — только мы, закрытая дверь и целая ночь, которую впервые можно было не красть, а просто прожить.
Он не набросился. Это было самое невыносимое и самое сладкое. После месяца урывками, наспех, у стенки — он вдруг стал медленным. Будто доказывал: теперь спешить некуда, ты выбрала меня вслух, при всех, и я никуда не тороплюсь.
— Эй, — тихо сказала я, когда он прижался лбом к моему лбу. — Ты чего такой… осторожный?
— Запоминаю, — сказал он. — Раньше всё было краденое. А это — впервые наше. По-честному. Хочу медленно.
Я хотела съязвить — по привычке, для защиты. Но впервые за весь сезон не стала.
Я просто притянула его ближе и позволила вести.
Он не торопился.
Провёл ладонями по моим рёбрам, словно впервые изучал их, и я невольно выгнулась ему навстречу, когда его пальцы скользнули ниже, обхватили мои бёдра и приподняли меня чуть выше на подушках. Я лежала под ним, полностью обнажённая, и он смотрел на меня так, будто мог позволить себе не прятать этого взгляда.
— Ты красивая, — тихо сказал он. — Не знаю, говорил ли я тебе это раньше.
— Говорил, — ответила я, и голос получился хрипловатым. — Но тогда ты был занят ещё и тем, чтобы меня бесить.
— А сейчас я занят тем, чтобы тебя трахать, — спокойно ответил он и провёл большим пальцем по моему клитору. Я вздрогнула. — И это, поверь, требует полного внимания.
Он опустился ниже, провёл языком по внутренней стороне бедра, потом ещё выше, и я почувствовала, как его дыхание касается самого чувствительного места.
Я непроизвольно раздвинула ноги шире, и он тихо, почти одобрительно хмыкнул.
— Вот так, Соболева
Я хотела что-то сказать, но в следующий момент его язык уже скользнул по мне — медленно, уверенно, с таким знанием, что у меня перехватило дыхание.
Он не спешил.
Лизал мягко, но глубоко, обводя клитор, иногда чуть прижимая губами, и я уже не могла лежать спокойно — выгибалась, хваталась за простыню, тихо, почти виновато стонала.