«Чудно, — подумала я, прижимаясь к нему теснее, будто это могло что-то отсрочить. — Просто счастливо, обречённо, взаймы у завтрашнего пожара — чудно».
Глава 26: Кухня вверх дном (и вверх ногами)
— Сегодня, — объявил Артур с тем особенным блеском в глазах, который у него означал «мы придумали что-то, за что нас осудит профсоюз», — кулинарный поединок!
Зал оживился. Кулинарный — это звучало мирно. Почти по-домашнему.
— Пары готовят фирменное блюдо на время, — продолжал Артур. — Слаженно. В четыре руки. С одним маленьким нюансом.
За его спиной поднялся занавес, и мы увидели нюанс.
Кухня висела под потолком. Точнее, кухня стояла нормально — а вот крепления для участников свисали сверху. Страховочные системы. Лебёдки. И таблички, при виде которых я начала уважать профсоюз заранее:
«ГОТОВИМ ВВЕРХ НОГАМИ. ПОДВЕС БЕЗОПАСНЫЙ. КРОВЬ К ГОЛОВЕ — ВРЕМЕННО».
— Вы будете подвешены за ноги, — радостно пояснил Артур. — И в таком положении приготовите блюдо. Режете, смешиваете, передаёте — вверх тормашками. Победит пара, которая справится слаженнее и не уронит друг другу на голову ничеготяжелее укропа.
Я посмотрела на это сооружение и подумала: ну хотя бы Снежаны тут нет. Её укладка такого бы не пережила. А вот моя нервная система, кажется, готовилась.
Первыми подвесили Гарика с чакра-девушкой.
И — вот что значит внутренний дзен — они даже вверх ногами выглядели безмятежно. Висели рядышком, покачиваясь, как две очень спокойные люстры.
— А мне нравится, — сообщил Гарик, болтаясь. — Прикольный ракурс. Мир сверху другой.
— Снизу, — поправила чакра-девушка.
— Ну да. Снизу сверху. — Гарик потянулся за ингредиентом и, разумеется, выронил его. Это был батончик. Конечно, батончик. Он шлёпнулся ему прямо на лоб. — Ой.
— Вселенная вернула, — невозмутимо прокомментировала чакра-девушка.
— Вселенная щедрая, — согласился Гарик, отклеивая батончик ото лба. И съел его. Вниз головой. С достоинством.
Их блюдо в итоге состояло из фруктов, орехов и — да — раскрошенного батончика. Они назвали это «Дзен-боул».
Жюри не поняло, но прониклось.
Дальше подвесили семейную пару.
И вот тут я поняла, ради чего стоило строить эту виселицу для гурманов.
Потому что эти двое, воссоединённые, счастливые и висящие вниз головой, ругались так же, как всегда, — но впервые абсолютно, идеально, до слёзслаженно.
— Соль! — командовал муж, болтаясь.
— Держи! — Жена, не глядя, перебрасывала ему солонку через всё пространство — и он ловил, вниз головой, не глядя, на чистом восемнадцатилетнем инстинкте.
— Нож не туда положила!
— Туда! Это ты висишь криво!
— Я вишу ровно, это кухня кривая!
— Кухня нормальная, балбес, это мир перевернулся!
— Так и есть, — пробормотала я, глядя на них снизу вверх. То есть сверху вниз. То есть как-то.
И что поразительно — при всей этой непрерывной перепалке у них получилось лучшее блюдо вечера.
Слаженное, горячее, идеальное. Потому что они могли ругаться вверх ногами, с закрытыми глазами, под водой, на Луне — и всё равно работали как единый, прекрасно отлаженный, вечно недовольный организм.
— Вот, — сказал Артур, дегустируя. — Вот это химия.
— Это не химия, — фыркнула жена, краснея вниз головой. — Это восемнадцать лет.
— Пара месяцев, — машинально поправил муж.
— Яокругляю!
А потом подвесили нас.
И вот тут мне открылась великая истина: невозможно сохранить лицо профессионала, когда висишь вниз головой, а волосы образуют вокруг лица медовый занавес, сквозь который ты пытаешься смотреть на мир с достоинством.
— Соболева, — сказал Макс, болтаясь рядом и разглядывая меня с откровенным удовольствием. — А тебе идёт.
— Что мне идёт?
— Кровь к голове. Ты розовая. Как будто смущаешься. Непривычно.
— Я не смущаюсь. Я физически перевёрнута.
— И это тоже впервые: ты — и не на своих двоих сверху вниз командуешь, а вот так, беспомощненько …
— Дай. Нож.
— Грубо.
— Дай нож, пожалуйста, гад.
— Другое дело.
И тут случилось то, чего лабиринт от нас так и не дождался. Мы сработались. Идеально. Без тока, без приказов, без «после тебя».
Я говорила «помидоры» — он уже протягивал помидоры.
Он говорил «придержи миску» — я придерживала, не уточняя зачем.
Мы передавали друг другу ножи, доски, специи через перевёрнутое пространство в полном, абсолютном, почти неприличном согласии — будто делали это всю жизнь, а не первый раз в подвешенном состоянии.