— Это так не работает, — заметил Артур.
— У нас работает, — безмятежно отозвалась чакра-девушка, не переставая гудеть.
И ведь работало.
Гарик прошёл полосу, ориентируясь исключительно на гудение партнёрши, врезался всего в два препятствия (оба раза философски заметив «вселенная подсказывает, что тут стена»), и финишировал с видом человека, который только что прошёл духовную практику, а не полосу с поролоновыми бревнами.
А потом настала наша очередь. И вот тут вся студия как-то подобралась.
Я физически почувствовала, как на меня смотрят. Не как раньше — с интересом, — а с опаской.
Так смотрят на человека, который оказался не тем, за кого себя выдавал.
Журналистка под прикрытием.
Та самая, что «развела звезду на роман». Теперь каждый мой шаг читался через этот заголовок.
— Ей-то точно завяжут глаза? — громким шёпотом уточнил кто-то из ассистентов. — А то напишет ещё репортаж по памяти.
— Тише ты, — шикнул другой. — Она и с завязанными запомнит. Они, журналисты, такие.
— Я всё слышу, — сказала я громко.
— Вот видишь, — шепнул первый. — Слух как у летучей мыши. Профессиональное.
Я бы оскорбилась.
Но, во-первых, было смешно.
А во-вторых, мне завязывали глаза, и оскорбляться вслепую — терять достоинство дважды.
Повязка легла на глаза. Мир исчез. Остались звуки, запах студийной пыли — и где-то рядом дыхание человека, который меня ненавидел и которому я только что должна была вручить себя целиком.
— Веди, — сказала я в темноту.
Молчание.
— Макс. Я не вижу НИЧЕГО. По правилам ты должен меня вести. Голосом.
— Шаг вперёд, — произнёс он наконец. Ровно. Холодно. Без единой живой ноты.
Я шагнула в пустоту, доверяясь голосу, который ещё неделю назад шептал мне в висок «вакансия закрытая, занимаешь её ты».
Теперь этот голос отмерял мне команды, как диспетчер — самолёту, который ему совершенно безразличен.
Это было самое странное испытание в моей жизни.
Потому что он вёл меня безупречно.
Идеально.
«Шаг. Стоп. Левее. Пригнись».
Ни разу не дал споткнуться, ни разу не подвёл к препятствию слишком близко.
Руки — когда приходилось касаться, чтобы развернуть меня или придержать, — были точными, аккуратными и абсолютно безличными. Как у врача.
Как у человека, который выполняет работу, потому что камеры смотрят, а не потому, что перед ним я.
И это было в сто раз хуже, чем если бы он меня уронил.
Потому что месяц назад, в темноте квеста, под водой, на высоте — он вёл меня иначе. Тогда в каждом касании было «я держу, не бойся». А теперь в них было только «не споткнись, не порти картинку».
— Стоп, — сказал он. — Поворот. Дай руку.
Я протянула руку вслепую. Его пальцы сомкнулись на моих — на одну секунду, ровно настолько, чтобы развернуть меня, — и я почувствовала, как он отпустил их сразу же, как только смог.
Как отдёргивают руку от горячего. Или от того, кому больше не доверяют.
— Макс, — сказала я тихо, в темноту, пользуясь тем, что не вижу его лица и он не видит моего. — Я знаю, ты меня слышишь. Я не отправляла эту статью. Это старое. Я как раз…
— Препятствие, — перебил он ровно. — Перешагни. Высоко.
Я перешагнула. Слепая, послушная, с комом в горле.
— Ты можешь не верить, — продолжила я упрямо, балансируя в темноте. — Но я веду себя честно хотя бы сейчас. Я доверилась тебе вслепую. Полностью. Хотя ты меня ненавидишь и мог бы уронить меня на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.
Секунда тишины.
— Это называется профессионализм, Соболева, — сказал он. — Ты должна знать. Ты тоже работала. Простомолча.
Укол попал точно. Я замолчала.
Мы прошли остаток полосы без единого слова — слаженно, красиво, мёртво.
Финишировали вторыми, сразу за семейной парой.
Когда с меня сняли повязку, первое, что я увидела, — его спину.
Он уже уходил. Не дождавшись результата.
Картинку отыграл — можнорасходиться.
Я стояла, моргая от внезапного света, и тут рядом возник Гарик.
— Слушай, — сказал он, протягивая мне — ну конечно — батончик. — А я вот не понял. Он же тебя ни разу не уронил. Совсем. Я считал.
— Это профессионализм, Гарик, — сказала я горько, повторяя слова Макса.
— Не-а. — Гарик помотал головой с неожиданной для поплавка серьёзностью. — Я профессионалов видел. Они роняют. Им всё равно. — Он почесал затылок. — А этот тебя вёл, как будто… как будто ему очень важно, чтобы ты не упала. Просто злится сильно. Знаешь, так бывает: человек злится, а руки всё равно держат.