Когда надо было развернуть её, придержать, они делали это сами, аккуратно, бережно, как держат то, что нельзя разбить.
Я отдёргивал их сразу, зло, как от огня. Но в ту секунду, что они её касались, они всё помнили.
Все эти недели. Воду, высоту, темноту, закрытую изнутри дверь.
— Я доверилась тебе вслепую, — сказала она тихо, в темноту, не видя моего лица. — Хотя ты меня ненавидишь и мог уронить на каждом шагу. И ты ни разу не уронил.
«Замолчи, — думал я. — Просто замолчи, Соболева, потому что если ты скажешь ещё хоть слово этим голосом, я забуду, что должен мёрзнуть».
— Это называется профессионализм, — сказал я вслух. Холодно. Чтобы не сказать другого.
Соврал.
Конечно, соврал.
Профессионализм — это когда тебе всё равно.
А мне, чёрт возьми, не было всё равнони на одном из этих шагов.
Финишировали мы вторыми. Я ушёл, не дожидаясь результата, потому что ещё минута рядом с ней — и лёд бы дал трещину прямо в кадре.
А вечером было то, к чему я оказался не готов совсем.
Уходили Гарик с его чакра-девушкой.
Пары осталосьтри.
Их не выгнали в привычном смысле — они, кажется, ушли сами, по совокупности зрительских симпатий и собственного безмятежного нежелания бороться.
Встали, держась за руки, и объявили, что им и так хорошо, а финал пусть достаётся тем, кому есть что доказывать.
— Нам доказывать нечего, — сказал Гарик просто. — У нас совпали энергии. И вайфай дома хороший. Чего ещё надо.
Чакра-девушка кивнула, лучась нирваной.
Их проводили под самые тёплые за весь сезон аплодисменты — двух людей, которые единственные в этом гадюшнике умудрились ничего не сломать, никого не предать и просто быть счастливыми.
А потом Гарик подошёл ко мне.
— Слушай, — сказал он, и в руках у него была коробка. Большая. Я уже знал, что внутри. — Я тут это. Ухожу. А запасы остаются. Не пропадать же добру.
Он сунул мне коробку. Она была доверху набита протеиновыми батончиками.
Целоесостояние по внутренней валюте этого дома.
— Наследство, — торжественно пояснил Гарик. — Вся империя. Ты теперь главный по батончикам. И по караулу, если что, — он подмигнул. — Хотя караулить тебе вроде больше не за кем.
Удар был не нарочный. Гарик вообще не умел нарочно. Но попал он точнее, чем все сценаристы Марго вместе взятые.
— Спасибо, — сказал я, принимая коробку. Не знал, что ещё сказать.
— И вот ещё. — Гарик помялся. Потом вытащил из кармана отдельный батончик и протянул его мне — не из коробки, а как-то особенно, лично. — Этот — на чёрный день. У тебя он, похоже, как раз наступил.
Я взял.
— Гарик, — сказал я. — Можно вопрос? Раз уж ты уходишь.
— Валяй.
— Ты сегодня смотрел испытание. На доверие. — Я сам не понимал, зачем спрашиваю поплавка. — Как тебе… со стороны?
Гарик подумал. Серьёзно, обстоятельно, как думают только очень простые и очень незамутнённые люди.
— Ну, странно было, — сказал он наконец. — Ты вёл так, будто тебе вообще на неё плевать. Голосом прямо ледяной. Я аж поёжился.
— Вот именно, — сказал я.
— Но руки-то держали, — добавил Гарик. — Я считал. Ноль падений. Совсем ноль.
Он почесал затылок и продолжил.
— Знаешь, я когда злюсь по-настоящему — я роняю. Тарелки там, телефоны. Один раз партнёршу на тарзанке чуть не уронил, и то случайно, а злился-то не сильно. А ты её через всю полосу пронёс как хрустальную. — Он пожал плечами. — Так не ненавидят, парень. Так берегут. Ты ужопределись.
И ушёл. С чакра-девушкой, с лёгким сердцем, с пустыми руками — всё своё батончиковое богатство он оставил мне, и не только его.
Я стоял с коробкой батончиков в руках, в опустевшей студии, и впервые за двое суток лёд внутри пошёл трещиной.
«Так не ненавидят. Такберегут».
Чёрт бы побрал этого поплавка.
Чёрт бы побрал его арифметику. Ноль падений.
Я-то думал, я отыграл идеальный холод.
А оказывается, всё это время руки сдавали меня с потрохами — каждому, кто умел считать.
Даже Гарику.
Я ненавидел её. Я был уверен, что ненавидел. Это было удобно, безопасно и почти не больно — почти.
Но руки не врут. Тело помнит то, что разум приказывает забыть.
И если я, при всём своём ледяном представлении, физически не сумел дать ей упасть — значит, дело плохо.
Значит, лёд — это тоже картинка.
А под картинкой всё то же, что и было. Только теперь ещё и с заголовком поперёк.
Впереди был финал. Прямой эфир. Вся страна. И, я уже знал, продюсеры потребуют «развязку» — слезливое воссоединение на камеру, ради которого Марго и держала нас обоих до конца.