Не из-за высоты — хотя ноги превратились в вату, а пропасть внизу дышала холодом. А потому что это был шаг к человеку, который не обещал меня поймать. Впервые.
Раньше он всегда обещал — взглядом, рукой, своим невозможным «я тебя не отпущу». Теперь он не обещал ничего. И я всё равно шла.
Я оторвала руку от поручня и сделала шаг. Потом ещё один.
И увидела — на одну секунду, на крошечную долю секунды — как в его глазах что-то дрогнуло.
Удивление. Он не ждал, что я пойду. Что я, боящаяся высоты до обморока, шагну над пропастью первой, к нему, не дождавшись его шага.
Эта секунда удивления была единственным, что я успела получить.
Я сделала ещё шаг. Мост качнулся. Я сделала ещё один, глядя только на него, только вперёд, как он сам когда-то учил меня под водой — «смотри на меня, не вниз».
Я посмотрела вниз.
Зря.
Нога соскользнула. Мир качнулся, перевернулся, поручень ушёл из-под ладони, и я — рухнула. Вниз. В пропасть. С коротким, позорным вскриком, который восьмая камера, конечно, поймала во всей красе.
Страховка дёрнула меня за обвязку через секунду — я не разбилась, я повисла, болтаясь над матами, целая и невредимая физически.
Но за эту секунду — за ту долю секунды, пока я ещё летела, — я успела увидеть одно.
Я успела увидеть, как Макс рванулвперёд.
[Максим]
Я обещал себе, что не двинусь.
Всю ночь повторял. Всё утро. Стоя на этой проклятой платформе — повторял: не пойду.
Хватит. Один раз уже шагнул к ней на всю глубину — и захлебнулся.
А потом она пошла.
Первой. Над пропастью. Она, которая на первой же вышке белела до синевы, которая цеплялась за мой рукав на любой высоте, — шагнула ко мне сама, без страховки моего обещания, без гарантии, что я поймаю.
И я, идиот, на секунду растерялся. Потому что это было — настоящее. Так не играют. Так не делают ради рейтинга. Так идут только когда правда.
Я почти шагнул в ответ. Почти. Нога уже дёрнулась.
А потом включился он — тот, кому вшили заголовок поперёк рёбер.
«Идеальная пустышка». «Это был план».
Тот, кого она растоптала на всю страну, дважды — колонкой и репортажем. И он сказал: стой. Она уже один раз дала тебе шагнуть на глубину и держала в руке нож. Не смей.
И я стоял. Жал в себе тот единственный шаг.
А потом она посмотрела вниз.
Я знал, что сейчас будет, ещё до того, как это случилось, — потому что я знал её, знал её страх лучше, чем она сама. Яоткрыл рот крикнуть «не вниз, смотри на меня» — но опоздал.
Она сорвалась.
И вот тут всё моё «не двинусь», вся моя месть, весь мой выжженный лёд — всё это слетело за одну секунду, как не было.
Потому что тело не спрашивает разрешения. Тело знает только одно: она падает.
Я рванул вперёд. К краю. К ней. Со всей дури, забыв про камеры, про заголовок, про предательство, про всё — я бросился туда, где она только что была, как бросаются спасать, а не позировать.
Я успел сделать три шага, прежде чем увидел, как дёрнулась и натянулась страховка. Как она повисла. Целая. Не разбилась.
И вот тогда — когда схлынул ужас, когда стало ясно, что она жива, — вернулся он. Холодный. С заголовком. С памятью о том, как меня держали под водой.
«Она цела, — сказал он. — Страховка есть. Ты ей не нужен. Ты ей никогда и не был нужен — был нуженматериал».
И я остановился.
На полушаге. У самого края.
Развернулся.
И пошёл назад. К своей платформе. Спиной к ней — к женщине, которая висела над пропастью и смотрела мне вслед.
Худшее, что я сделал в жизни. И я знал это уже тогда, когда делал.
[Вероника]
Я висела на страховке, болталась над матами, как кукла, и видела две вещи.
Я видела, что он рванул. Что бросился вперёд — на три шага, со всей силы, забыв про лёд и про камеры. Что внутри у него, под всем этим выжженным холодом, что-то всё ещё кидается меня ловить.
А потом я видела его спину.
Отдаляющуюся. Уходящую назад, к своей платформе. Он развернулся и пошёл прочь — оставив меня висеть, оставив мой шаг повисшим в воздухе вместе со мной.
Он рванул. И вернулся.
Тело хотело поймать. Разум не позволил.
Я растоптала его слишком сильно, чтобы три шага могли этоперевесить.
Меня спустили на маты под гробовую тишину студии, которая длилась ровно секунду — а потом взорвалась.
Потому что для зрителя это было лучшее шоу за сезон: журналистка под прикрытием буквально сорвалась, пытаясь дойти до преданного ею мужчины, а он — символично, красиво, под восьмой камерой — повернулся и ушёл.
Развязка.
Марго, должно быть, плакала от счастья в своей аппаратной.