Я посмотрел на него. На худи «Не пустышка», которое он уже мысленно отшивал тиражом.
— Костя, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне сделать из того, что со мной случилось, формат.
— Конечно! — обрадовался он, не уловив ничего. — Отличный формат! Продаваемый!
Я кивал. Костя был прав по всем пунктам своей профессии.
Я приехал на это шоу чинить имя — и починил его так, как не снилось ни одному пиар-плану. Меня отмыли начисто. Превратили из «обаяния без задней мысли» в трагического героя, которому страна несёт сочувствие вёдрами.
Идеальный результат.
И полная, абсолютная, гулкая пустота внутри.
Смешно. Год назад одна журналистка написала, что внутри у меня пусто.
Я бесился, доказывал, ехал на дурацкое шоу опровергать. А теперь сидел в своей идеально отмытой репутации, среди Костиных графиков и воображаемых худи, — и впервые понимал, что она, кажется, была права. Только пусто стало не до неё.
Пусто сталопосле.
Дом у меня большой. Раньше казался нормальным. Теперь — гулким.
Я ловил себя на идиотских вещах.
Покупал два круассана по утрам — по привычке отдавать лучший. Второй черствел на столе.
Просыпался среди ночи от тишины — потому что рядом не было ровного, чуть свистящего на вдохе дыхания, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев.
Заходил на кухню и ловил себя на том, что жду, когда кто-то начнёт ругаться с тостером.
Никто не ругался. Тостер работал безупречно. Это бесило отдельно.
А ещё у меня осталась коробка батончиков. Целая империя, завещанная Гариком.
Я их не ел. Просто они стояли на кухне — нелепые, протеиновые, как памятник единственному человеку на том шоу, который сказал мне правду в лицо.
«Так не ненавидят, парень. Так берегут».
Гарик, кстати, иногда писал. Безмятежные сообщения ни о чём: «как ты», «поел?», «у нас с энергиями всё совпало, женимся».
Я отвечал коротко. Один раз он написал: «А ты Нике звонил?» Я не ответил. Он понял и больше не спрашивал.
Поплавок, а тактичнее всех моих знакомых.
Первый выход в свет Костя организовал быстро — какое-то спортивное мероприятие, красная дорожка, камеры. «Покажись, тебя ждут, тебя любят».
Меня и правда ждали. И любили.
Ко мне подходили незнакомые люди и жали руку с таким сочувствием, будто я только что кого-то похоронил.
Девушки смотрели влажными глазами. Какая-то женщина чуть не плача сказала, что я «слишком хороший для этого жестокого мира» и что «она не заслужила».
Со мной фотографировались, меня хлопали по плечу, мне говорили, какой я сильный, что держусь.
Я улыбался. Кивал. Жал руки. Отдавал лучший ракурс камере — привычно, на автомате, идеально.
И впервые в жизни поймал себя на том, что я — ровно то, в чём она меня обвинила.
Картинка.
Обаятельная, отлаженная, пустая картинка, которая улыбается на красной дорожке и принимает сочувствие за то, чего не было.
Все эти люди любили не меня. Они любили историю про меня — трагического героя из формата.
А внутри у героя было пусто, потому что единственный человек, рядом с которым там былоне пусто, висел сейчас где-то над пропастью моей собственной памяти, и я сам, своими руками, повернулся к нему спиной.
Я ушёл с того мероприятия раньше времени. Костя расстроился. Страна — нет, страна получила свои фотографии сильного, держащегося героя.
Идеальный формат. Я наконец в него влез. Целиком.
И впервые понял, как, должно быть, тошно было ей все эти годы — разбирать на части чужие красивые картинки, зная, что внутри.
Хуже всего были не круассаны и не тишина.
Хуже всего был мост.
Я прокручивал его каждую ночь.
Как она пошла — первой, над пропастью, белая от страха.
Как в её глазах не было ни грамма расчёта — только решимость дойти.
Как я почти шагнул в ответ. Как она сорвалась.
Как тело само рвануло вперёд — спасать, ловить, не думая.
И как потом я развернулся и ушёл.
Я говорил себе, что был прав. Что она меня растоптала — дважды, на всю страну. Что доверять ей второй раз — самому залезть обратно на ту глубину, где тонут. Что я защищался. Что любой на моём месте.
Складно говорил. Убедительно. Я ведь умею держать лицо даже перед самим собой.
Только по ночам, когда лицо держать не для кого, оставался один голый факт: она пошла ко мне первой. Боясь высоты. Без гарантии, что я поймаю.
А я — поймать мог. Был в трёх шагах. И выбрал не ловить.
Кто из нас после этогопустой?
Я держался на одном: на правоте. Правота — штука удобная. На ней можно простоять долго, как на платформе, не делая ни шагу.