Где-то там, в другой вселенной, остались Марго со своими рейтингами, Артур со своим «решающим моментом», восьмая камера с мягким наездом. Пусть собирают любовь из света и музыки. У них своя работа.
А у нас наконец-то не было никакой работы. Ни у журналистки, ни у звезды. Просто двое в тесной прихожей, без сценария, без зрителей, без формата.
Те самые шаги, которые я не дал ей пройти на мосту, я прошёл сам.
До конца. До нуля.
Ноль расстояния.
И, в кои-то веки, ни одного падения.
Глава 35: Без камер
Моя квартира никогда не была приспособлена для звёзд.
Тесная прихожая, в которой мы только что чуть не растоптали друг друга в объятиях. Кухня, где засыхал тот самый цветок. Одинокий йогурт в холодильнике (теперь, после визита курьера, в компании двадцати протеиновых батончиков — Гариково наследство добралось и до меня).
Никакого простора, никакого света «под мягкий наезд», ни одной поверхности, на которой не валялись бы мои черновики.
И впервые за два месяца — ни одной камеры.
Я поняла это, когда он шагнул следом за мной из прихожей и просто остановился посреди комнаты, оглядываясь. Не оценивающе. С каким-то почти детским любопытством — как человек, которого впервые в жизни впустили за кулисы чужой настоящей жизни.
— Так вот ты где живёшь, — сказал он.
— Великолепно, да, — съязвила я по привычке. — Дворец. Особенно хорош йогурт. Фамильная ценность.
— Тут нет камер, — сказал он, не слушая мою иронию. И посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — Соболева. Тут вообще нет камер. Ни одной.
— И что?
— А то, — сказал он, медленно сокращая расстояние между нами, — что всё, что мы делали последние два месяца, мы делали под прицелом. На квесте. На высоте. В коридорах, в слепых зонах, под кашель Гарика, по минутам, с оглядкой. Всё краденое. Всё на бегу. — Он остановился вплотную. — А сейчас я впервые могу тебя не красть.
И в этом, как выяснилось, была вся разница.
Потому что раньше нас всегда что-то гнало. Адреналин. Страх, что застукают. Отчаяние «перед концом света». Ревность, реванш, последняя ночь. Мы всегда хватали друг друга так, будто завтра отнимут, — потому что завтра и правда отнимали.
А сейчас никто ничего не отнимал.
Не было таймера. Не было красной лампочки в углу. Не было Снежаны за стенкой и Марго в наушнике. Не было даже «один раз, чтобы отпустило» — потому что отпускать никто никого не собирался, ни в этот раз, ни в следующий, никогда.
Было только то, что осталось, когда сняли весь формат.
Он. Я. Тесная квартира. И целая жизнь впереди, которую впервые можно было не монтировать.
— Эй, — сказала я, и голос предательски сел. — Ты чего застыл? Раньше ты был порешительнее. По вентиляции лез.
— Запоминаю, — сказал он тихо — и я узнала собственные мурашки по этому его «запоминаю», уже звучавшему однажды, в комнате с дверью, которая закрывалась изнутри. — Тебя. Здесь. Без сценария. Хочу медленно. У нас наконец-то есть это право — медленно.
— Невыносим, — прошептала я.
— Влюблён, — поправил он. И на этот раз не отвёл глаза, не буркнул «ну и идиот», не спрятал это за шуткой.
Просто сказал. И поцеловал меня — не как перед концом света, не как в отместку, не украдкой.
А как дома.
Он вёл меня в спальню, не разрывая поцелуя, и я шла, как загипнотизированная.
Никакой спешки. Никакого рывка.
Просто медленное, неотвратимое движение к моей кровати, которую он видел впервые.
Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом.
Я остановилась между его колен, и он обхватил меня за талию, прижимаясь лицом к моей животу.
Я слышала, как он вдыхает мой запах, и это было так интимно, так по-настоящему, что у меня защемило сердце.
— Соболева, — прошептал он, поднимая на меня глаза. В них не было тьмы, только тёплый, тающий мёд. — Ты такая красивая. Просто так. Без камер.
И я поняла, что раньше он этого не говорил. Не потому, что не думал, а потому что не было времени. Не было правильного момента. А сейчас был.
Он медленно поднял мою футболку, и я сама помогла ему, сняв её через голову.
Его руки легли мне на спину, на застёжку бюстгальтера, и он расстегнул его с такой нежностью, с какой раньше рвал с меня одежду. Ткань соскользнула с моих плеч, и я осталась перед ним голая по пояс.
Он смотрел, и это не было разглядыванием. Это было чтение. Словно он пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую веснушку.
Он притянул меня ближе и провел языком по соску. Я вздрогнула и закинула голову, давая ему больше доступа.