Он ласкал меня, покусывал, а его руки медленно скользили по моей спине, по бёдрам, стягивая с меня остатки одежды. Когда я осталась совсем голой, он отстранился на мгновение, просто смотрел. И в его взгляде не было похоти, было благоговение.
— Подойди, — сказал он, и его голос был хриплым от желания.
Я подошла. Он взял мою руку и положил себе на штаны.
Я почувствовала, как он твёрд, как он хочет меня. И это знание было мощнейшим афродизиаком.
Я расстегнула его джинсы, и он помог мне снять их. Мы стояли перед друг другом, совершенно голые, в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся через окно. И это было идеально. Несовершенно. Настояще.
Он лёг в кровать и протянул мне руку. Я легла рядом, и он накрыл меня своим телом.
Он не вошёл в меня сразу. Он лежал на мне, и я чувствовала вес его тела, биение его сердца, его дыхание на моей шее. Он целовал меня — медленно, глубоко, так, будто у нас была вечность. Его руки исследовали моё тело, не торопясь, находя все мои чувствительные точки, заставляя меня дрожать и тихо стонать.
— Максим, пожалуйста… — прошептала я, когда я уже не могла больше терпеть. — Я хочу тебя.
— Я тоже. Я хочу тебя всю. Без остатка.
И тогда он вошёл в меня. Медленно. Плавно.
И я почувствовала, как он заполняет меня, как наши тела соединяются в единое целое. Он двигался внутри меня неспешно, выверяя каждый толчок, глядя мне в глаза.
И я видела в них всё — его любовь, его страсть, его нежность. Я обвила его ноги вокруг его талии, подтягивая его глубже, и он застонал.
— Ты моя, — прошептал он, двигаясь чуть быстрее. — Только моя.
— Твоя, — выдохнула я в ответ. — Всегда твоя.
И это было правдой. В этот момент, в этой тесной кровати, без камер и без сценария, я была только его.
И он был только мой.
Он двигался во мне всё быстрее, увереннее, и я чувствовала, как нарастает волна удовольствия внутри меня. Я поддалась ей, закрыв глаза и отдаваясь этому чувству.
Он целовал меня, и я чувствовала, как его тело напряжено, как он тоже близок к краю.
— Смотри на меня, Ника, — попросил он. — Я хочу увидеть тебя, когда ты кончишь.
Я открыла глаза. И в этот момент волна накрыла меня с головой. Я закричала, его имя, и моё тело сотрясло в мощном оргазме. Он последовал за мной, излившись в меня с тихим стоном, и мы замерли, обняв друг друга так крепко, как будто боялись, что нас разорвут.
Он лежал на мне, тяжело дыша, и я гладила его по спине, чувствуя, как его тело расслабляется. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Такой полной. Такой… своей.
Потом мы лежали в моей слишком узкой для двоих кровати, и впервые за два месяца я не считала минуты до того, как надо будет красться обратно. Красться было некуда. Он был здесь. Насовсем.
Его сердце стучало под моей ладонью ровно — не от адреналина, не от риска, а просто потому, что так бьётся сердце спокойного, наконец-то спокойного человека.
— Знаешь, — сказала я в темноту, — а ведь нас никто не снимает.
— Знаю.
— Совсем никто. Это можно вообще не монтировать. Можно просто… быть.
— В этом и фокус, — сказал он, перебирая мои волосы. — Лучшее в моей жизни никогда не попадало в кадр. Ни разу. Я двадцать лет жил в кадре и думал, что это и есть жизнь. — Он притянул меня ближе. — А оказалось, жизнь — вот это. Тесная квартира, мёртвый цветок, двадцать батончиков и женщина, которая язвит даже после секса.
— Я не язвлю.
— «Фамильная ценность йогурт», Соболева.
— Это была констатация факта.
Он засмеялся — низко, тепло, мне в макушку.
И я подумала, что вот этого смеха — без публики, без причины, просто так, в темноте моей нелепой квартиры — не было ни в одном из наших двух месяцев на камеру. И что я бы отдала за него все «решающие моменты» восьмой камеры вместе взятые.
— Слушай, — сказал он сонно, когда за окном уже серело. — А что ты теперь будешь делать? С работой. После той статьи тебя ведь… ну.
— Соскребут с пола шпателем, — закончила я. — Уже скребут. Лев Борисович больше не звонит. Грозу постановочной романтики никто не возьмёт писать про постановочную романтику — после того, как она публично призналась, что попалась на непостановочную.
— И как ты?
Я прислушалась к себе. Удивительно, но там, где раньше жил привычный профессиональный ужас «а что обо мне подумают», было тихо и легко.
— Знаешь, — сказала я, — мне кажется, я просто больше не хочу разоблачать. Десять лет объясняла людям, как их разводят, как всё ненастоящее, где подвох. А оказалось, я в этом так поднаторела, что чуть не проглядела единственное настоящее в своей жизни. — Я пожала плечами. — Может, напишу про другое. Про то, как непостановочное всё-таки существует. Просто его не показывают по телевизору.