Зал хлопал. Снежана послала воздушный поцелуй. Себе.
Очкарик с напарницей довели до сцены свою сагу про кафе-библиотеку и окончательно запутались в том, кто кого первым заметил.
— Я увидел её у стеллажа с поэзией, — начал он вдохновенно.
— Это была кулинария, — поправила она.
— …У стеллажа с кулинарной поэзией.
Артур улыбался всё напряжённее, и улыбка его потихоньку приобретала качество гипса.
Та самая «семейная» пара отыграла свою историю знакомства так, будто давала показания на бракоразводном процессе: сухо, по фактам, с взаимными уточнениями «а вот тут ты привираешь». Это, как ни странно, оказалось самым честным выступлением вечера.
Я почти прослезилась.
От смеха.
— А теперь, — наконец пропел Артур, и в голосе его прорезалось облегчение пополам с предвкушением, — Вероника и Максим! Расскажите стране, как вы нашли друг друга.
Свет. Камеры развернулись. Сердце из лампочек на стене запульсировало чаще, заботливо подсказывая зрителю, что вот сейчас будет нежно.
Макс взял меня за руку — тепло, уверенно, напоказ. Я улыбнулась так, будто всю сознательную жизнь готовилась именно к этому моменту.
«Только не спасение из горящего здания, — мысленно взмолилась я. — Только не».
— Это, — начал он, глядя мне прямо в глаза, — долгая история.
«Горящее здание. Сейчас будет горящее здание».
— Она написала обо мне. Ещё до того, как мы встретились. Целую статью.
Зал притих. Я застыла. Он что, серьёзно собрался…
— Я прочитал её всю, — продолжил Макс, не отпуская ни моей руки, ни моего взгляда. Голос ровный, низкий, без единой фальшивой ноты — и я с ужасом поняла, что играть он умеет не хуже меня. — От первого слова до последнего. Несколько раз. Не мог остановиться. Всё думал: кто эта женщина, которая видит меня воттак.
«Так» — это «насквозь и без капли жалости», вообще-то.
Я лично это «так» затачивала три вечера.
Но в его исполнении оно прозвучало как признание в любви, и зал тихо, синхронно растаял. Где-то слева ахнула Снежана — от злости, готова поспорить на весь гонорар.
И тут — я даже не успела засечь момент — я поймала себя на том, что играю в ту же игру. Хуже того: что играю с удовольствием.
— А я, — услышала я собственный голос, спокойный и глубокий, — написала ту статью, потому что не могла выкинуть его из головы. Целую неделю. Это страшно мешало работать.
Чистая правда, между прочим. Просто тогда причина была другой. Тогда он мешал мне работать, потому что я злилась. А не потому, что у него, оказывается, бывает вот такой взгляд — когда вся отрепетированность вдруг сходит с лица, и остаётся что-то живое и неудобное.
Он чуть сжал мою ладонь. Не для камер. Я почувствовала разницу — кожей, до самого локтя.
И вот тут случилась эта проклятаяискра.
Та самая, про которую я в десяти колонках доказывала, что её не существует, что её собирают на монтаже из тёплого света и вовремя вступивших скрипок.
Так вот: никакого монтажа не было.
Был его взгляд, в котором на одну секунду исчезла вся игра.
Была моя рука в его руке.
И было тянущее, тёмное, совершенно неуместное чувство, что, наклонись он сейчас, — я не отстранюсь. И, что хуже, не захочу.
Он не наклонился.
Слава богу. Или жаль. Я честно не успела определиться, а это, согласитесь, само по себе диагноз.
— Снято! — заорал кто-то за камерами голосом человека, поймавшего золотую рыбку. — Гениально! Это в эфир, целиком!
Я выдернула руку так резко, будто она была не моя.
Марго материализовалась рядом — как обычно, из ниоткуда и решительно не вовремя.
Она оглядела нас с тем выражением, с каким оценивают удачно купленные акции, которые на глазах растут в цене.
— Вот, — сказала она. — Вотэто мне и нужно. Держите градус. Не сбавляйте. — И, уже отворачиваясь, бросила через плечо: — В конце недели — первое голосование. Кто-то поедет домой. Постарайтесь, чтобы не вы. Хотя за вас, голубки, я спокойна.
И растворилась в полумраке студии, как умеют только продюсеры и недобрые предчувствия.
— Спокойна она, — пробормотала я, разглядывая собственную ладонь так, будто та меня предала. Она, собственно, и предала. В прямом эфире. На всю страну.
— Эй. — Макс смотрел на меня странно. Уже без улыбки, без камеры, без Артура с его гипсовым оптимизмом. — Там, в конце… это было по сценарию?
Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь хлёсткое, профессиональное, окончательное.
— А у тебя? — спросила я вместо этого.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Ни один не ответил.