И это молчание — длинное, плотное, неудобное — напугало меня сильнее любого голосования. Потому что на голосовании хотя бы понятно, кто кого выгоняет.
А тут было совершенно неясно, кто кого уже выгнать не сможет.
Глава 5: Жизнь в аквариуме
Оказалось, что главное умение участника реалити — не любить, не интриговать и даже не плакать по команде.
Главное умение — ждать.
Жизнь в доме делилась на две неравные части.
Десять минут, когда что-то происходит.
И остальные двадцать три часа пятьдесят минут, когда тридцать взрослых людей слоняются между бассейном, кухней и диванами цвета пыльной розы и старательно делают вид, что камеры — это просто такая мебель. С красными глазами. Которая никогда не моргает и всё про тебя помнит.
Я называла этоаквариумом. Мы все плавали в подсвеченной воде, открывали рты, изображали бурную внутреннюю жизнь — а снаружи кто-то стучал по стеклу и решал, кого сегодня выловить сачком и выпустить обратно в дикую природу, к ипотеке и обычным, неподсвеченным завтракам.
До голосования оставалась почти целая неделя — неделя, которую полагалосьпрожить. На камеру. Убедительно. И за эту неделю каждая пара должна была доказать стране, «детектору совместимости» и самой себе, что она пара.
Это, как выяснилось, и есть самое трудное в шоу про любовь.
Не «влюбиться». А «не выйти из роли» в очереди за кофе, когда ты не выспалась, а твой «любимый» взял последний нормальный круассан.
Хотя нет. Про круассан — это уже другая история. К ней мы ещё вернёмся, к моему глубокому неудовольствию.
Дважды в день нас загоняли в исповедальню — делиться чувствами. Чувство у меня было ровно одно, стабильное: профессиональныйзуд. Но камера, как всегда, ждала других.
— Расскажи, как у вас с Максимом, — попросил знакомый ленивый голос. Я уже узнавала его без подсказок. Голос редактора смены, женщины, которая, судя по интонациям, повидала на этой работе всё и теперь относилась к человеческим эмоциям как кладовщик к ассортименту.
— Прекрасно, — сказала я с лицом женщины, у которой и правда всё прекрасно. — Он внимательный. Сегодня утром отдал мне последний нормальный круассан, а себе взял тот, что с краю, подгоревший.
Это, кстати, было правдой. Я до сих пор не понимала, зачем он так сделал. Списала на камеры. На всякий случай списала ещё раз. Потом, для надёжности, третий.
— А что тебе в нём особенно нравится?
Мне особенно нравилось, что он молчит по утрам и не лезет с разговорами, пока я не выпью первую чашку.
Мне особенно нравилось, как он хмурится, когда думает, что его никто не видит, — будто решает в уме что-то тяжёлое, и это «что-то» совсем не вяжется с человеком из моей колонки.
Мне особенноне нравилось, что я всё этозаметила. И запомнила.
— Глаза, — сказала я камере. Универсальный ответ. Под него монтируется что угодно: и нежность, и тоска, и сцена с дождём за окном, которого тут нет.
Голос в динамике помолчал, явно разочарованный. Голосу нужны были скрипки, дрожащий подбородок, слеза в углу глаза по моей команде. Но скрипки я берегла.
Для своего репортажа — настоящего, того, что писала по ночам в заметках телефона, пока вторая половина кровати ровно дышала за подушечным валом.
Беда была в том, что в последние записи всё чаще пробиралось не то, что нужно.
Не «как они манипулируют зрителем при помощи света и тайминга».
А «почему он отдал мне круассан». И «что он там решает по утрам». И «у него родинка под левым ухом, которой не было ни на одной фотографии в его деле».
Это был непорядок. Я подчёркивала такие строчки красным и обещала себе удалить при первой возможности.
Возможностей было сколько угодно.
Я не удаляла.
Отдельным жанром в моей новой жизни стало совместное существование на территории площадью с теннисный корт и с одной ванной комнатой.
Выяснилось, что Максим — человек привычек. Раздражающе системных.
Он вставал раньше меня, успевал куда-то сходить (тренировка, я полагаю, кто-то же должен поддерживать в форме этот возмутительный комплект плеч), возвращался, занимал ванную ровно на двадцать две минуты и выходил оттуда с видом человека, у которого жизнь под контролем.
— Двадцать две минуты, — сообщила я ему на третий день, демонстративно глядя на несуществующие часы. — Что ты там делаешь? Учишь ванную плавать?
— Привожу себя в вид, за который мне платят, — невозмутимо ответил он, вытирая полотенцем волосы.
Полотенце на бёдрах.