На следующее утро за завтраком я не могла избавиться от ощущения, что нахожусь в чужом доме. Отец сидел напротив меня, листая газету, как он делал каждое утро, но движения его были какими-то дергаными и неестественными. Он не задавал мне вопросов, не смотрел в мою сторону, будто его интересовали только строки на бумаге. Даже когда мама пыталась его разговорить, он лишь кивал в ответ, не произнося ни слова.
Еда на столе выглядела неаппетитно: яйца, которые приготовила мама, были недожарены, хлеб казался черствым. Я пыталась убедить себя, что это просто нервы, что мне всё это кажется, но тревога не отпускала. Чувство чуждости, исходящее от отца, стало почти осязаемым.
Вскоре я начала следить за ним. Я тихо наблюдала за тем, как он ведёт себя, когда думает, что его никто не видит. Он оставлял двери открытыми, не замечал, когда включал или выключал воду или свет. Однажды ночью я услышала, как он шепчет что-то в темноте, находясь в своей комнате. Это не были слова, скорее бессвязные звуки, похожие на странный шорох, который заставил мои волосы встать дыбом.
Я медленно подошла к его двери, прислушиваясь. Шорохи прекратились, и наступила мертвая тишина. Моя рука дрожала, когда я приоткрыла дверь. Виктор сидел на кровати, его спина была выпрямлена, а глаза были открыты, но он не моргал. Его взгляд был устремлен на стену перед собой, и в тусклом свете я заметила его зрачки — расширенные, темные, лишенные любого проблеска жизни. Я медленно закрыла дверь, стараясь не выдать себя, и отступила в темноту коридора, чувствуя, как мои ноги становятся ватными.
Прошла еще неделя, и странности продолжали нарастать. С каждым днем в доме становилось всё хуже. Атмосфера стала давящей, воздух тяжелым и застоявшимся. Еда портилась в холодильнике буквально на глазах. Даже мама, всегда спокойная и уравновешенная, стала замечать, что вещи выходят из строя, и все больше времени проводила на работе, чтобы избежать этой обстановки и неудобных фактов.
— Всё дело в напряжении, — говорила она, когда я пыталась поднять эту тему. — Скачки напряжения портят технику, и похоже холодильник иногда отключается. Вот и вся мистика.
Я не хотела спорить, но в глубине души знала, что что-то зловещее проникло в наш дом. Это был не отец. Оно смотрело на меня его глазами, носило его лицо, но не было им.
Однажды вечером, когда мама была на работе, я решила поговорить с "ним". Может, даже спровоцировать, чтобы он показал своё истинное лицо. Я хотела увидеть правду. Отец сидел в гостиной, его взгляд был направлен на выключенный телевизор, словно он смотрел что-то невидимое. Это было очень странно.
— Папа, почему ты стал таким другим? Что с тобой происходит? — спросила я, подходя ближе.
Он повернул голову ко мне, и в его глазах не было ни гнева, ни печали, только пустота.
— Всё в порядке, Елена, — его голос звучал как эхо в пустой комнате, лишённый человеческой интонации.
Я приблизилась ещё ближе, чувствуя, как холод пробирается под кожу, как будто всё тепло вытягивалось из комнаты его присутствием.
— Ты пытаешься нас напугать? Ты не мой отец, — произнесла я, голос мой дрожал, но я не отводила взгляда.
Он молча смотрел на меня, и вдруг уголки его губ приподнялись в слабой, пугающей пародии на улыбку.
— Почему ты так говоришь? — спросил он, но в его словах не было ничего человеческого. Как будто он повторял их, не понимая их смысла.
В этот момент я поняла, что уже нет смысла что-то выяснять. Ужас охватил меня. Это не был мой отец, и, возможно, того человека, которого я знала и любила, больше нет. Я быстро отошла назад, сердце билось в висках, и я почувствовала, что стою на грани панической атаки. Мне нужно было что-то делать, но я не знала, что именно. Убежать? Позвонить в полицию? Но что я им скажу?
Той ночью я едва смогла уснуть. Всё, что я могла слышать, были шаги, эхом раздающиеся по коридорам, и тихое, едва уловимое шуршание за стеной, словно кто-то прислушивается ко мне, стоит у двери моей комнаты, пытаясь понять, что я делаю.
Утром, когда я спустилась на кухню, я почувствовала запах гари. Сердце замерло, и я бросилась в сторону плиты. Газ был включён, но огонь не горел — плита стояла пустой, готовая в любой момент превратиться в орудие трагедии. Я сразу выключила его, пытаясь подавить панику. В голове звенела одна мысль: это не оплошность, он хотел, чтобы я погибла.
Я почувствовала, что ноги подкосились, и оперлась на стол, чтобы не упасть. Это была не просто ошибка. Оставить газ включённым — это был акт намерения. Теперь я знала, что в этом доме я не в безопасности. Оно играло со мной, использовало лицо моего отца, чтобы втереться в доверие, чтобы обмануть нас всех. Но теперь я видела правду.