— Мне тоже нужно время, — сказала она. — Чтобы перестать быть твоим секретарём. Чтобы научиться быть… твоей девушкой. Это будет странно.
— Для меня тоже, — он улыбнулся, и это была самая красивая, неуверенная, настоящая улыбка, которую она когда-либо видела. — Но я гений адаптации. И у меня лучший учитель.
Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, без спешки. Поцелуй не был концом. Он был обещанием начала. Долгого, трудного, непредсказуемого начала.
В понедельник она пришла в офис не для работы, а чтобы забрать последние вещи и подписать бумаги об увольнении. Она зашла к нему в кабинет. Он сидел за своим столом, но встал, когда она вошла.
— Вот, — она протянула ему обходной лист с последними подписями. — Всё.
Он взял лист, положил его на стол, не глядя.
— Твоё кресло будут занимать ещё десять человек, прежде чем найдут кого-то, кто просидит в нём больше полугода, — сказал он. — Но оно навсегда останется твоим. В моей памяти.
— Сентиментально, — усмехнулась она.
— Я только учусь, — парировал он. — Учитель строгий.
Она повернулась, чтобы уйти.
— Дан, — остановил он её. — Сегодня вечером. У меня спонтанно освободилось окно в расписании. Никаких клубов. Просто ужин. Моя кухня. Мои, с позволения сказать, кулинарные способности. Рискнёшь?
Она обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который он так долго пытался разжечь — смесь вызова, нежности и надежды.
— Только если ты обещаешь не готовить. Я лучше сама. Чтобы не отравиться в первый же день нашей… чего бы это ни было.
— Сделка, — он кивнул, и в его взгляде было столько обожания, что у неё перехватило дыхание. — Я буду ассистировать. И учиться.
Она вышла из офиса «Группы Ю-Сан» в последний раз. На улице падал лёгкий снег. Она не оглядывалась на башню. Она смотрела вперёд. На неизвестное, пугающее, носвоёбудущее. С человеком, который, возможно, был её самой большой ошибкой. Или самым большим шансом. Время покажет.
Но сегодня вечером они будут готовить ужин вместе. На его кухне. И это будет их первое совместное дело, не связанное с работой. Первый шаг в новую жизнь, где он — не вице-президент, а просто Хе-Джун. А она — не секретарь, а просто Со Дан. Женщина, которую он любит. И которая, кажется, готова дать ему шанс эту любовь заслужить.
Глава 15. Первое свидание
Его лофт встретил её стерильным холодом и идеальным порядком, который зеркалил её собственный рабочий стол. Кухня была шедевром дизайнерской мысли: полированный бетон, матовый чёрный металл, встроенная техника, которая выглядела как приборная панель звездолёта. На центральном острове аккуратной стопкой лежали продукты в бумажных пакетах от фермерского маркета. Всё первоклассное. Всё бездушное.
— Инструкции к духовке там, — он кивнул на стопку бумаг. — Я буду в кабинете. Зови, когда будет готово.
Он оставил её одну, и это было хуже, чем если бы он стоял у неё над душой. Его незримое присутствие витало в воздухе. Она принялась за дело с сосредоточенностью, с которой когда-то составляла его графики. Разделывала овощи, измеряла специи, следила за температурой масла. Рабочий процесс успокаивал. Здесь, на его кухне, она снова была в своей парадигме: действие, контроль, результат.
Запах обжаривающегося имбиря и чеснока начал наполнять пространство, смягчая его холодные edges. Она не заметила, как он вышел и прислонился к дверному косяку, наблюдая. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, изучающий.
— У тебя уверенные движения, — сказал он тихо.
Она вздрогнула, не оборачиваясь.
— Десять лет организации твоей жизни научили меня эффективности даже на кухне.
— Это не про эффективность, — он сделал несколько шагов вглубь кухни, остановился с другой стороны острова. — Это про… красоту процесса. Я никогда не видел, как ты что-то делаешь просто так. Для себя.
— Потому что у меня не было на это времени, — она резко переложила овощи на тарелку. Злость, которую она думала похоронить, снова поднялась комом в горле. — Вся моя жизнь была расписана по минутам.Твоимиминутами.
— Я знаю, — его признание прозвучало так просто, что она наконец обернулась. Он стоял, опёршись ладонями о столешницу, его лицо было серьёзным. — И я сожалею об этом. Каждый день. С того момента, как ты подала заявление.
Это обезоруживало. Она ждала нападения, оправданий, давления. Но не этого тихого раскаяния.
— Сожаления не вернут мне десять лет, — сказала она, но уже без прежней остроты.
— Нет, — согласился он. — Но они могут дать нам… сегодняшний вечер. Без расписаний. Без ролей. Просто ужин.
Он подошёл ближе, обошёл остров. Теперь их разделял лишь метр пространства, пропитанный запахом еды и невысказанных слов.
— Почему ты боишься, что я тебя отравлю? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
— Потому что ты уже отравлял. Медленно. Каждодневной холодностью. Ожиданием безупречности. — Она не отвела взгляда. — Ты превращал меня в идеальный механизм, а потом удивлялся, почему у механизма нет души.
Он вздохнул, и этот звук был полон усталости.
— Я был идиотом. Слепым. Я видел силу, но не видел хрупкости. Видел преданность, но не видел… тебя. — Он сделал шаг вперёд. Она не отступила. — А сейчас я вижу. Вижу, как ты морщишь лоб, когда сосредоточена. Как ты прикусываешь губу, когда нервничаешь. Как твои руки… — он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её кисти, лежащей на столешнице рядом с разделочной доской, — …дрожат, когда злишься. Или чего-то хочешь.
Его прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно прожигало кожу. Она замерла.
— Чего я хочу? — её голос стал шёпотом.
— Этого, — он также медленно провёл пальцем по её ладони, от запястья к кончикам пальцев, заставляя каждый нерв в её теле трепетать. — Контакта. Не начальника и подчинённой. Не работодателя и просительницы. Мужчины и женщины. Я хочу стереть ту черту, которую сам же и провёл.
Он наклонился ближе. Его дыхание смешалось с запахом имбиря на её коже.
— Дай мне шанс отравить тебя чем-то другим, Со Дан. Не холодом. А этим.
И он поцеловал её. Не как в лифте — не в порыве ярости или отчаяния. Это был медленный, вопрошающий поцелуй. Поцелуй-предложение. Его губы были мягкими, настойчивыми, его рука поднялась, чтобы коснуться её щеки. И она… ответила. Её губы приоткрылись под его напором, её тело, всё ещё зажатое в угол между столешницей и его телом, дрогнуло и расслабилось.
Поцелуй стал глубже, жарче. В нём был вкус её страха и его раскаяния, горечи имбиря и сладости вина, которое он, должно быть, пил в кабинете. Его руки скользнули на её талию, притягивая её к себе. Её ладони упёрлись в его грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы почувствовать твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки.
Он оторвался, его глаза были тёмными, зрачки расширенными.
— Еда подгорит, — хрипло прошептал он.
— Пусть, — выдохнула она, сама не веря своим словам.
И тогда всё изменилось. Его следующее движение было не медленным, а уверенным и властным. Он поднял её, усадил на холодную столешницу кухонного острова, раздвинув её ноги и встав между ними. Его руки подняли подол её простого чёрного платья. Его губы снова нашли её, а пальцы впились в её бёдра, прижимая её к себе. Всё рациональное — страх, обида, осторожность — растворилось в этом приступе чистой, животной чувственности. Пламя под сковородой погасло, но другое пламя, между ними, разгоралось всё сильнее.