— Свят, — меняет тон на отеческий, привычный мне с детства. — Заверши дела. Попрощайся с кем надо.
— Не с кем, Степан Андреевич, — чеканю бесстрастным. — Мать не знает. Вы в курсе.
— Друзья, девушки? — поднимает седую бровь, натягивает морщины на лбу. Напоминает привычку отца, не моргая вглядываться в лица во время допроса. Каким бы он был сейчас? Спустя столько лет. Сдал бы, как Кашин, что стоит передо мной, заметно втянувши живот под формой, или остался бы почти неизменным? Седые виски, на плечах новые звёзды…
Сложно ответить. Время никого не щадит. Служба тоже.
— Товарищ полковник, — выдерживаю тон, обращаясь чин чином по всей строгости и серьезности. — Вы видели результаты тестирования. Ни одной болевой точки или других отклонений. Готов прямо сейчас под командование Старовойтова.
— Свят, — переходит в панибратство, жестикулируя послабление одеться. — Сообрази кофе. И покрепче. Я сам тебя довезу до распределительного. Мишка столько лет проработал бок о бок с твоим отцом, но не факт…
— Слушаюсь, — бросаю на автомате раньше, чем он завершает и наблюдаю его надменное цоканье. Типа он со мной общается на человеческом, а я опять перехожу на вдолбленный официальный.
Штаны, кофта. Секундное облегчение от мысли, что проводил в ночь до дома Миру, а не оставил в угоду своих желаний. Или не позволил остаться ей до утра… Просила. Чувствовала?
Отцовские часы транслируют семь. Длинная стрелка не успевает скакануть и на пару делений, а я уже ощущаю невидимый нож, которым на живую вспарываю себе сердце. Самолично, с мыслью о ней, ввожу его по рукоять между рёбер.
Кашин остался в комнате. Беру телефон раньше, чем ставлю на плиту турку с кофе. Молниеносно поддеваю чехол и вынимаю скрепкой сим-карту. На всё уходит пара секунд, в отсутствии возможности передумать.
Сим-карта ломается по чипу в одно движение, а во второе уже летит в урну представляя собой две равные бесполезные части.
Вода. Газ. Подожжённая спичка.
Смотрю на пламя, а пытаюсь выкинуть из мыслей её. Девчонку, что одномоментно перевернула всё в жизни. Подорвала веру, устои. Научила любить.
Пытаюсь заставить себя не думать о ней. Ищу аргументы. Обманываю сам себя. Вымаливаю для своей совести немое прощение.
Нельзя. Теперь. Уже. С ней.
Ещё. Нельзя. Нам. Не время.
— Свят, зря ты на всё это подвязался, — тяжело выдыхает Андреич, начиная запоздало учить уму разуму. — И матери не рассказал правды, а если что пойдет не так?
— На всё есть устав и протокол, — комментирую сухо, а сам жму кулаки сдерживая спазмы внутренней боли.
— Как я ей объясню? Вначале мужа не уберёг, потом сына?
— Я везучий, товарищ полковник.
— Этого мало, сынок, — бравирует, хотя сам знает лучше меня, что в нашей стезе дела так не делаются. Подал прошение — будь готов отвечать за каждое слово по совести. Подписал перевод или контракт — отступать назад уже некуда.
Кофе поднимается пеной. Уменьшаю огонь. Монотонно помешиваю. Вещи в рюкзаке. Осталось сгрести мыльно-рыльное из ванны. Еда, постельное — всё уберут. Квартиру подготовят другому на сдачу. На передержку. Так же. От месяца до пары недель. Короткий срок, без чёткого временного ограничения. Пока не придёт ответный приказ: отказ или подтверждение.
— Степан Андреевич, — смягчаю тон, разливая терпкий напиток в две чашки. Оборачиваюсь. Усаживаюсь ровно напротив. За старый стол, что использовал обширнее классического назначения. И перед глазами тут же вновь возникает она: доверчивая, нежная, ранимая.
Глотаю кипяток, обжигая горло. Не чувствую боли. Грудь давит сильнее.
— Подскажите лучше, под кого мне копать кроме Старовойтова, — прошу, уводя глаза в деревянную поверхность. — Там сейчас почти все рядом, только чины и звания теперь разные.
— Если бы я знал, Женич, — выводит натужно, а в голосе так и слышится банальное старческое опасение, помимо командирского боевого напора. — О тех событиях могли рассказать только свидетели. Доверенных мне на земле не осталось. Другие подписали бумаги о неразглашении. Я, как мог, почтил честь своих ребят, а рыть глубже и узнавать…
— По сроку давности, — глотаю горечь, не чувствуя вкуса, — их подписка уже аннулирована. Говорить могут.
— Захотят ли, Свят? Ты, конечно, сын друга, товарища, но, чем чёрт не шутит. Каждый большой начальник крепко держится за своё кресло. Эти ребята новички в управлении. Слишком шустрые. Слишком амбициозные. Какой прок ворошить прошлое, которое не изменишь?
— Я должен закрыть эту тему.
— Сынок, твой отец — герой, — заключает устало и проваливается голосом в бесконечность болезненных воспоминаний. Навевает ту самую обстановку, что помню из раннего детства. Когда за одним бесконечно длинным столом, по форме, торжественно собирались все офицеры. По левую руку, у сердца, неизменно с женой. Говорили тосты за здравие. Вспоминали ушедших.
— На памяти о таких офицерах держится вся страна и патриотизм, — тоскливо выводит Андреич. — Мир, Свят. Тот, который мы собирались сделать мирным для наших детей. Тот, который бесценен.
— Степан Андреевич, мне необходимо сохранить о нём эту добрую память. Ради моих будущих детей. Ради мамы.
— Храни тебя Бог, — выводит тот, кто в советское время не признавал церковь, а чтил только устав и законы. Знал наизусть, до последней точки и понятия не имел о едином слове из самой простой молитвы. — Главное вернись оттуда живой и здоровый. На моей совести уже слишком много крестов. Твой придавит могильной плитой дряхлое сердце.
— Я везучий, товарищ полковник, — напоминаю мягче и с подобием грустной улыбки. — Да и здесь ещё дела не закончены. Дом не построен, дерево не посажено, сын не родился. И ветер тут мирный… Как сюда не вернуться?
Он монотонно кивает, а я вновь отпускаю глаза и допиваю кофе. Десять минут уже на исходе. Звонить ей нельзя. Оставить записку тоже.
Год. Для меня: бесконечная паршивая вечность.
Для неё… Может стать в разы хуже.
2. Альтависта
В одном из домов остыл кофе, молчит сигарета
И те кто придут узнать что нас нет —
простят нас за это
Мира
Вся ночь в глухой полудрёме. В болезненном ощущении затаённой обиды на Женьку, за то, что вновь не позволил остаться надолго.
Довёл до подъезда, проводил на этаж… Ничтожно рано. Украл у нас столько времени!
Его командирские только начали транслировать полночь.
Семь утра, а я уже сама не своя. Проснулась час назад и извожу себя гнетущими мыслями. Испытываю головную боль и, кажется, даже ощущаю поднявшуюся температуру.
Мама всегда уверяла, что наше физическое состояние напрямую зависит от морального. От наших внутренних посылов и мыслей.
Судя по всему, моё самочувствие в ближайшие дни потерпит грандиозное фиаско. И желание молча уткнуться в подушку, и больше с неё не вставать — ещё покажется мне вполне оптимистичным решением.
Иду чистить зубы. На автомате морщусь, умываюсь. Всё с утра напрягает и доставляет видимые неудобства. От вкуса пасты, до неуютной температуры воды.