— Господи, Мира…
Встаю из-за стола, не дожидаясь объятий, поощрения или иного поддакивания. Ухожу в свою комнату. Плотно закрываю дверь. Забираюсь в одежде под одеяло и лежу. В очередной раз, смутно понимая: как дальше быть и что делать?
Только спина говорит «спасибо» за родной матрас. Мышцы ощутимо отходят после тяжёлого дня. Сбрасывают тонус, распрямляются. Живот тоже становится мягче. Спазм и перенапряжение отпускают. Кроха внутри начинает выражать протесты происходящему, ощутимо пинает.
С каждым днём эти ощущения становятся только сильнее и ярче. Вызывают улыбку. Заставляют поверить, смириться с тем, что я теперь не одна. С частичкой того, по кому так ноет сердце. С реальным воплощением того, по кому надрывается в стоне душа.
— Всё пройдёт, — обещаю, подсовывая руку под кофту. — Они всё поймут, Женечка, — уверяю дрожащим. — Мы с тобой со всем справимся. Иначе…
Всхлипываю и добавляю уже про себя. «Иначе нельзя. Твой папа вернётся и всё решит. Вот увидишь. Всё обязательно, непременно, станет как надо.»
2. Молитва
Всё, кроме любви
Вся наша жизнь так далеко
Я, я не один
Но без тебя просто никто
Мира
Я считала, что жила мо́лча все эти месяцы. Это умозаключение казалось естественным, однако, было на деле неимоверной глупостью. За последующие два дня, после приезда домой, мне дали чёткое осознание того, насколько же я ошиблась.
Уже с субботы я перестала произносить лишнего слова. Стала изъясняться с родителями короткими «да-нет», кивать или опровергать поступающее. Бесконечно слушать.
Мама предлагала, угрожала, давила, просила, наконец начала обвинять во всех грехах «гулянки в компании Скворцовой». Мама даже звонила ей. Я своевременно отправила просьбу не брать трубку.
В итоге, к концу выходных, ещё и папа сошелся во мнении что, отныне, в нашем доме Татка становится персоной нон-грата.
Хорошо, что сама Татка пока об этом так и не узнала.
Оказывается в субботу в обычной женской поликлинике работает дежурный врач. С самого утра мама потащила меня на приём. Присутствовала в смотровой, задавала свои наводящие вопросы. Плакалась доктору о том, что я приняла решение загубить свою жизнь и ненароком выспрашивала о точности срока.
Карточка. Бесконечные измерения. Платное экстренное узи под присмотром главврача из родильного отделения. Я лишь молча вытаскивала те бумажки, что были от нескольких посещений клиники в Москве, а мама… Мама всё больше, и больше убеждалась в том, что отец моего будущего ребенка на десятки лет старше меня. Он непременно женат, при деньгах, связях и конечно же имеет пару-тройку детей не младше моего возраста.
Приходилось опровергать мотанием головы все её версии.
Врачи в ответ спорно кивали. Мама хмурилась и выдавала ещё более гнусные: от изнасилования кем-то одним, до группового на какой-то студенческой вписке, от запугивания, до какого-то спора… Я кривилась и слушала.
Про поматросил и бросил в её доводах тоже присутствовало. Этим, по её утверждению, должен был заняться в скором времени папа. Расспросами. Дознанием и заявлением в местные органы…
За всем этим они будто и не брали в расчет тот факт, что я полгода как совершеннолетняя, а срок беременности на деле меньше.
В понедельник я не вернулась в Москву. Мне выдали больничный. Назначали обходы бесконечного списка врачей, и исписали десятки бумажек на всевозможные анализы.
Папа не поднимал тему аборта, но и не рассуждал вслух о каком-то будущем. Мама… Мама пыталась использовать на мне все теории и подходы. С каждой попыткой я, словно ракушка, только крепче и безвозвратнее схлопывалась.
Я сказала им правду: не знаю кто он и где он. И заявила четко, во всеуслышание, что назову сына именем деда. Женей.
У родителей возникли вопросы. Однако… В моём минимальном словарном запасе больше не осталось удовлетворяющих их ответов.
Всю неделю я просидела дома за оставшимися рефератами. Читала теорию, пыталась сама разобраться в практике с темами, которые пропускала. Готовилась к сессии. Папа пообещал ускорить её по времени. А, если папа что-то обещает, нет смысла в это не верить.
Меня отвезли в университет оба родителя. Минут сорок я сидела под дверьми деканата и ждала вызова, пока взрослые решали проблему нашкодившего ребенка.
Рядом проходили знакомые. Здоровались, подлетали с расспросами или просто кивали. Я не объясняла причин. Сообщала всем про свой академ и продолжала молча пялиться в стену. Будто так правильно, и так надо.
Сколько слёз было выплакано в эти первые дни? Днём ни капли. Ночью… Я стала ещё хуже спать. Надо же было хоть чем-то заняться.
Не дышу. Встречая отца, что держит в руках незаполненный табель на два листа. А от мамы исходит чёткое намерение собрать мой чемодан и как можно быстрее избавить старые стены от позора, с которым теперь ассоциируется наша фамилия.
— Пять экзаменов. Шесть зачётов, — комментирует отец, жестом руки поднимая меня с сидения. — Тебе проставили даты. По два или три в день. Из общежития необходимо съехать к новому году, но мама поможет собрать твои вещи уже сегодня.
— Но…, — не решаюсь озвучить больше.
— Я сам буду привозить тебя на экзамены и зачёты, — чеканит несгибаемым тоном папа. — Ты всё сдашь заранее и следующий год проведёшь в подготовке к учёбе на заочной образовательной форме.
Киваю и прячу глаза. Неизменно тяну губы к поросшей щеке и шепчу краткое:
— Спасибо.
Он отвечает теми же жестами и четко действует по пунктам, подписанном в своём плане. А я пытаюсь держаться спокойнее, не реагировать на чужой абстрагизм, не просить послабления, принятия моего выбора или других более ярких эмоций.
Хотя, по сути, именно я и прописала наше дальнейшее общение. Заявила о правилах, начав первой играть против родителей в непробиваемую молчанку.
Соседи по комнате тихо встретили мой приход. На известие об отъезде не высказали ожидаемого урагана эмоций, в то время как Татка, все эти дни, только и долбила меня перепиской. Пыталась докопаться до правды, которую обещала рассказать ей при встрече. Когда? Когда-нибудь. Теперь уже так чётко и не отвечу…
— Мирослава…, — укладывает мама в чемодан мои вещи. Натыкается на заначку со снятыми этикетками. — Нам всё же придётся серьёзно поговорить.
«Не здесь», — прошу одним взглядом.
На что мама оборачивается к моим притихшим соседкам, собравшимся на одной из кроватей. Задаёт вопрос в довольно располагающей форме:
— Девочки, а вы уже видели парня Миры? Как думаете, мужем хорошим станет?
— Да ничего такой. С виду взрослый, — отвечает одна из тех, с кем особо и не общались. В то время, как Нина пинает её локтем в бок, с ощутимой просьбой держать язык за зубами.
— А чем он тебе запомнился? — берёт в оборот мама и вытягивает детали о которых молчит нерадивая дочь. Составляет фоторобот того и не того. Благо, хоть у девчонки плохо запомнились цифры и она не может ответить о том, какие именно были на префиксе или автомобильном номере.