— Я опять ничего не понимаю, — мотаю головой, а он усмиряет сгребая своими полуоткрытые губы. Целует, с присущим жаром и страстью, которая за эти годы не остыла, а лишь многократно усилилась. Целует, лишая и вовсе возможности мыслить, а сам продолжает и вроде простыми словами, но всё же порядком бессмысленно.
— Те, кого я считал друзьями отца — на деле оказались убийцами. В то время, как и сейчас, всё решали деньги. Везде есть те, кто живут только ради наживы. Они и ещё несколько, уже не живущих, пытались отхватить свой большой кусок пирога. Страну продолжали растаскивать по кускам, всё можно было замять, но…
— Твой отец выступил против…, — проговариваю вздыхая и притягиваю его к себе ещё ближе. Утыкаюсь насколько могу. Ощущаю чужое кивание.
— Их было двое. Обоим дали звёзды героев. Посмертно. Дело замяли. Внутреннее расследование засекретили. А от меня решили избавиться иначе, поставив на мушку одного из своих неугодных.
— И…? — выдыхаю, ощущая себя онемевшей.
— Хороший снайпер в любом бою на вес золота, Мира, — усмехается с грустью и неминуемой скорбью. — Убрать меня было проще, тем более после ранения. Так уж получилось, что одномоментно досталось всей роте. Накрыло. Кого-то фатально… Избавиться проще, однако и после, переманить меня на другую сторону было куда более прибыльно. Те, кому я отдаю честь сейчас, по сути те же структуры, но работающие легально, не за звёзды на погонах, а за наличные.
— Это безысходность, да…? — его руки останавливают на мне свой бег. Крепко обнимают грудную клетку, сдерживая истерические спазмы и содрогания. И движения внутри тоже снисходят на нет. Тихо замирают. Ради нескольких фраз, что мне так необходимо было услышать:
— Я бы не вернулся оттуда, если бы не вы. Если бы не ты, я бы и вообще там не выжил (там — теоретически везде, без привязки к месту и времени, где политическая ставка значит в разы больше человеческой жизни).
— Но теперь тебе придётся…, — не могу договорить. Не могу морально даже осилить…
— Нам, — заключает безоговорочно тот, кто, наравне с сыном, так и остался для меня самым любимым. — Нам, Мира, — вторит вкладывая в короткую фразу слишком глубокий смысл. — Ты уже утром поймёшь почему. Неделя, две, максимум месяц. Озерцов был в разработке у всех. Ни я так…, — берёт паузу, целуя мои зажатые веки. — Прости, что я. Но поверь, так для вас в разы лучше. Это работа. Если бы другой выполнил её чище…
— Меня бы не было, — выдаю тихо. Лежу, распластанная по постели мужским телом, дышу с ним в унисон. Ощущаю каждое мимолетное сердцебиение, слышу каждый вздох, что закручивает воздух в лёгких в спирали. Я видела его шрамы на спине. Что это? Скорее всего осколки. Я могу прощупать их пальцами. Три, пять, больше?
— Меня бы тоже не было, — дополняет он на глубоком выдохе. — Но вначале того урода, который посмел бы на тебя посягнуть.
— Мы сможем где-то начать всё сначала? — поджимаю губы, что он покрывает короткими поцелуями и боюсь услышать три противоречащие мне буквы…
— Не сразу, — признаёт честно. — Но я выторгую у них и этот билет. Веришь?
— Да, — дую на глаза. Неминуемо и на него тоже. Улыбаюсь нелепости, будто пропуская сквозь фильтр всё тяжкое. — Ты познакомишь меня со своей мамой?
— Если тебя не смущает тот факт, что она зовёт меня немного иначе, — в первый раз за два дня ощущаю, как улыбка касается его губ. Убирает всю серьёзность и сталь, и возвращает мне того простого, отчасти забавного, любимого парня.
— Свят? — уточняю целуя поднятые вверх уголки.
— Святослав Алексеевич Женич, — поправляет беззлобно, точно приоткрывая пазл, которого мне не хватало.
Голова трещит от эмоций и информации, но наряду с ощущениями и чувствами это всё уходит на задний план и уступает перед жизненно важным вопросом:
— И какое отчество мне теперь писать сыну?
— Не имеет значения. Как и с твоей фамилией, — чеканит правдиво. — Главное, что ты моя, и он мой.
— Почему «мирный»? — уточняю на эмоциях, перед тем, как повторно расплакаться.
— По той же самой причине, — поясняет он мягко. — Потому что твой и никак иначе. Навсегда. До конца. И вообще по жизни. Куда угодно. Только с тобой.
— А если я попрошу…, — выпускаю остаток воздуха, под новым толчком, что придавливает к матрасу. — Остановиться…, — дополняю, возвращая способность хоть как-то мыслить.
— Я выторгую для нас и этот билет…, — шепчет, затыкая мне рот поцелуем. «Когда-нибудь…» — остаётся висеть недосказанностью в душном воздухе. Он по привычке купирует поцелуями мои частые стоны, что когда-то вполне могли разбудить спящих через стенку родителей. А теперь, тоже могут, только уже нашего сына.
4. Бог устал нас любить
Вот она гильза от пули навылет
Карта, которую нечем покрыть
Мы остаёмся одни в этом мире…
Мира
Утро. Ранее и самое неприятное, началось для меня с яркого запаха кофе, с ощущения присутствия в моей жизни любимого человека, с момента, что навевает спросонья бессознательную улыбку, ведь никогда раньше рядом с ним подобного не испытывала.
Настроение только пытается взметнуться вверх, как с грохотом летит вниз. А потом падает ещё ниже и ниже.
В глаза бросается открытый сейф, спрятанный ранее на стене, за одной из картин Михаила. На полу и на столике сложены ровные стопки бумаг, внутри виднеются деньги и ещё какие-то папки.
Голова тут же отвечает ощутимым проколом, а желудок взбрыкивает от мысли о грядущих похоронах. Про завтрак невозможно думать и вовсе. Только вздыхать и желать, чтобы всё оказалось кошмарным сном. Закрывать глаза и только вздыхать…
— Привет, — протягивает от порога мой ночной гость. Бесшумно приближается к постели с чашкой ароматного кофе. Красивый. Без тени усталости на лице. Привычно одет во всё тёмное.
— Привет, — стыдливо прижимаю одеяло к груди. Кусаю губы, прячу от взгляда нагое тело. Шторы слегка приоткрыты, но уже порядком светло. Зазор пропускает взошедшее солнце. Семь? Не меньше. С минуты на минуту проснется сын, начнет капризничать… — Как он ночью? — продолжаю свою мысль, будто тот, кто стоит напротив способен её услышать.
— Нормально, — бесстрастно пожимает плечами, будто в общении с сыном всё привычно и досконально понятно. — В полудрёме поскулил, поел, на руки пошёл без вопросов.
Усмехаюсь чужому бесстрашию, ищу взглядом свою одежду, объясняю попутно:
— Женечка уже вполне способен вылезти из кровати и прибежать. Маленьким детям сложно правильно обосновать всё непривычное. Твоё появление здесь тоже.
— Кофе, — спокойно протягивает он в мои руки. — Сейчас найду твою одежду.
Соглашаюсь и пью, наблюдая за каждым движением, осушаю разом пол чашки, прослеживая мимику, которой была лишена на долгие годы, сдержанность, за собранностью и монотонностью, в которой скрыт нереальный самоконтроль. Наблюдаю, за всем, что так отмаливала и обливала слезами, лишь бы вернулся, вот так просто, живой.