— Не решу, — выдыхаю смиренно. Подхожу, чтобы оказаться прижатой к нему на правую руку. Левая держит у сердца сына.
Мотаю головой и целую. Поясняю, жестом своё молчание и утыкаюсь в родное плечо.
— Иди отдыхай, — шепчет нежно. — Пост сдал. Пост принял.
Целую щеки обоих любимых мужчин и иду. Отдыхать от всего. В тихой надежде, что если не думать, то что-то получится…
2. Моё сердце
И ровно тысячу лет мы просыпаемся вместе
Даже если уснули в разных местах
Мы идём ставить кофе под Элвиса Пресли
Кофе сбежал под Propellerheads, ах!
Мира
Спустя неделю страсти вокруг дела Озерцова ещё не улеглись. Мы с отцом так и остались завсегдатаями допросов, дознаний. В квартире, где мы временно проживаем с сыном, был проведен доскональный обыск, с последующей описью всего имущества и наполнения сейфа.
Двух недель также стало мало для того, чтобы страсти улеглись и о Михаиле слегка позабыли. Город маленький. Резонанс дошёл до Москвы, не считая многочисленных облав по всё области.
Днём, помимо властей, меня начали осаждать звонки с просьбой прокомментировать то или иное обстоятельство жизни и смерти Миши. Сменить номер мне было нельзя. В бумагах, что были подписаны ранее, это обстоятельство шло основополагающим. Оставалось только молчать, вновь испытывая себя на прочностью. А после заката, за крепким замком сильных рук, напитываться необходимой жизненной силой и ещё большим терпением, что продолжали из меня щедро высасывать.
«Ты — мой остов спокойствия в этом мире» — гласила надпись на стопке потрепанных писем. Я постепенно открывала их одно за другим. Дышала эмоциями любимого человека. Пропускала их сквозь себя. Впитывала. Добавляла новые кирпичики в наш стабильный, крепкий фундамент. Укрепляла его, пока мои любимые мужчины были заняты какой-либо игрой, или просто друг другом. Искоса наблюдала за ними, а сама продолжала выстраивать наш общий тихий мир, в котором искоренялась вся боль и обиды. В нём больше не оставалось места для этих эмоций. Слишком многое и масштабное занимала любовь и правда.
Прошло три недели. Расследование вышло на новый уровень. В официальном деле скопилось столько томов, что они вполне могли обеспечить Михаилу ни один срок на пожизненное. В этом Свят оказался прав.
Всё это время он тоже не сидел на месте и его усилиями… Его… работой, возможно, спасли тысячи жизней, которые могла загубить впоследствии циничная кучка людей… Я всё больше уверяла себя именно в этом. Подменяла понятия? Думаю нет. Скорее правильно расставляла факты, аргументы на чаши весов. И наблюдала с холодным рассудком за тем, что перевешивает по итогу, а не за тем, что прежде трогало сердце.
Три недели. Папа всё ещё периодически упоминал при мне разговоры о неминуемом переезде. На примете были родственники, ближние, дальние и Москва, в которую вскоре надо было возвращаться по осени. Ненадолго, для прохождения заочного курса перед ожидаемой сессией, но…
В общем, разговоры присутствовали, как с одной, так и с другой стороны. Свят тоже готовил меня. Только иначе. Более плавно и тихо. Объяснял, буквально на пальцах, что мы сможем: одни, где-то далеко и совершенно с нуля, начать новую жизнь без боязни выйти на улицу вместе с сыном и необходимости постоянно оглядываться, уверял, что мы справимся, вдвоём, без поддержки извне, с нашим ребёнком… А с двумя?
Именно этот вопрос уже почти сутки не даёт мне покоя. Мучает. В большей части физически.
Недомогание накрыло вчера, а догадка, об истинной причине, отчего-то явилась лишь к вечеру. Слишком мало времени, казалось вначале. А потом накрыло улыбкой, от неминуемой мысли и осознания с кем вновь угораздило по жизни связаться.
Вечер. Тесты в это время суток менее объективны. Да и возможности выйти из дома, без объяснения причины, фактически не было. Пришлось дождаться раннего утра, чтобы прогуляться перед самым завтраком до ближайшей аптеки.
И вот…
Держу пластиковую полоску в руке, смотрю на две ярко алые, перечеркнувшие белизну реагентом, и, с каждой секундой, всё меньше понимаю, что мне с этим делать. Со смерти Михаила ещё не прошло и сорока дней. Юристы улаживают все детали, касаемо нашего брака, а тут… Он не успел усыновить Женечку, но ребенок рождённый после заключённого брака должен быть автоматически прописан по мужу. Пусть этот муж и не успел побыть им и вовсе…
Сижу в ванной хороший десяток минут. Смотрю на тест и вновь, как и прежде, совсем не понимаю, как объяснить это папе и маме. Не впервой. Вроде. А не менее боязно.
Аккуратно зажимаю пластик в своём кулаке. Направляюсь к выходу из ванной, чтобы сыскать в границах квартиры какой-то поддержки. Хотя бы в слезах… Которые совершенно не хотят проливаться. Хотя бы в улыбке сына… Который всегда смотрит на меня со всей снисходительностью и любовью, похожей на ту, что наполнены и глаза его папы.
— Привет, — мягко целую в щеку того, кто поутру в одних штанах готовит кофе в турке, попутно, выполняя одновременно несколько дел: мешает детскую кашу на соседней конфорке, ещё и урывает момент зацепить мои губы своими, присматривая за сыном. Уточняет лукаво:
— Куда ходила?
На часах было шесть. Я старалась не разбудить, но Свят спит слишком поверхностно, один шорох — он мгновенно на стрёме.
Видно и тут что-то услышал.
— Ты хочешь мальчика или девочку? — задаюсь простым вопросом, не предлагая иные альтернативы. Разжимаю ладонь, держу на весу подрагивающий пластик на пальцах.
Свят растягивает губы в улыбке, молча выключает кофе, отодвигает с плиты детскую кастрюльку, а уже после заверяет серьёзно:
— И того, и того. И в тех количествах, насколько моя любимая разрешит позволить.
— Не боишься? — задаюсь, всё же отпуская слёзы. Только проливаются они от любви и от счастья. Улыбаюсь его поцелуям и рукам, точно зная наперёд, что только в них одних могу в жизни расслабиться. Скинуть броню. Позволить своему мужчине взять всё под контроль.
Свят легко проследит за всем даже в этом моменте. Увидит, чувствует, что с сыном рядом всё в полном порядке. Будет точно знать о том, что он спокойно играется в стульчике со своей яркой машинкой, фигурным печеньем и терпеливо ожидает свой завтрак.
— Я очень боюсь, Ветерок, — признаётся он честно. — Я теперь вообще один большой набор болевых точек. Нашпигован так, что бесконечно боюсь оступиться.
— С этим придётся что-то решать.
— Точно, — заключает он тихим смешком. — Пора просить позволения командования на твоё знакомство с моей мамой. Если привезу ей сразу пятерых внуков — она ошалеет.
— Женич, я тебя люблю, — улыбаюсь, сквозь слёзы, а он убирает со щек мокрые, кривые дорожки губами.
И неправду говорят, что не важно, что дальше. Очень важно. Потому что дальше та самая настоящая жизнь. Обычная, естественная, без прикрас и постановочных кадров. В любви они не нужны. Достаточно доверия, правды.
— Мирочка, — шепчет он нежно и убаюкивающе, — Ты же не будешь против, если я оставлю тебе и детям твою фамилию?