Женька, Женечка… Господи! Как же вкусно звучит это имя в мыслях! Пару раз я его даже озвучила. Правда кратко… Но, по тому, как он прогонял сквозь себя мой голос в этот момент, было заметно, что его это торкает. Не меньше. Или…
Я себя просто накручиваю? Выдаю желаемое за действительное и тону. Глубже. Сильнее. Добровольно. В том, кого знаю всего ничего. Или не знаю вовсе?
Он мало говорит и больше слушает. Он заставляет смотреть в глаза. Чувствовать. Улыбаться. И мечтать его поцеловать. Снова и снова.
Потому что сложно просто так говорить, когда он меня невольно касается: то крепко держит, в виде поддержки или опоры, то поправляет выбившиеся волосы, а сам точно анализирует новые данные (прогоняет сквозь себя ощущения, запахи), то безмятежно берет меня за руку. Держит в своей или греет в обеих мои ладошки.
— Говори, — просит или мягко требует, наблюдая за моим мытарством в пару минут.
Я то смотрю на него и зависаю с открытым ртом, то наоборот пытаюсь отвернуться, но взгляд тянет назад, словно магнитом.
— Жень, я…, — запинаюсь, скрывая волнение улыбкой. — У меня никогда такого не было. Да и вообще. Ни с кем. Если ты сейчас уйдёшь…
— То что?
— Мне станет пусто. Очень.
— Значит мне придётся вернуться, — чеканит серьёзностью в которой так и хочется услышать усмешку.
Вернуться. Куда? Когда? Сегодня? Ведь по времени мне уже надо домой, а ему…
— Что-то мы с тобой не то натворили, да? — улыбаюсь, пытаюсь спасти ситуацию. Пытаюсь. Вести себя легко и открыто, а у самой на душе начинают скрести черные кошки. Прячутся по углам и царапают. Глубоко. Больно. Метко.
Женя обрамляет мои щеки своими ладонями. Греет кожу своим теплом. Сводит на нет любые пессимистичные мысли. И взгляды наши сводит, в одну правильную линию. Чтобы только друг на друга. Смотреть. Вот так. Обезоруживающе.
Он шепчет рядом с моими губами, что приоткрываются от неожиданности:
— Говори мне правду, Мира. Всегда. У меня нет времени на ложь.
Плавно киваю и устало смыкаю ресницы. Он продолжает греть ладонями мои щеки. Поглаживает одну подушечкой большого пальца.
В темноте эта ласка ощущается острее и ярче. Все эмоции растут в шкале градусности и сложно представить, насколько подпрыгнет внутренний датчик наслаждения, если он позволит себе что-то ещё. Большее.
— Сколько времени у тебя есть?
Мужской палец дёргается. Не сильно. Но это неконтролируемое движение я вполне ощущаю. Сбоем. В системе. Чёткой. Отлаженной.
— Пока не обяжут, — произносит серьёзно.
— Проведешь это время со мной?
— Я бы хотел сказать «нет», но…
— Но…, — перебиваю более оптимистично.
Глаза неминуемо зажмуриваются как при загадывании желания, которое нельзя озвучивать вслух. Пальцы за его спиной складываются крест на крест. Глаза зажмуриваются — губы выводят заговорщическую улыбку. Молю… И загадываю. Его. Для себя. Пусть… Настолько, насколько сможет.
— Мирочка, я уже, итак, сказал много лишнего, — заключает тихим смешком. — Честь — есть честь. Говорят, самое паршивое, когда тебя ждут. Если человеку есть что терять, он не свободен. Ни в мыслях. Ни в действиях. Однако, и самое приятное, когда есть куда возвращаться. И если ты станешь ждать…
— Я стану, Жень, — качаю головой, как неисправный китайский болванчик. Обещаю. Бездумно. Потому что чувствую. Знаю. — Я буду… Я уже…
Мои губы вновь попадают в его плен. И это самая сладкая му́ка, которую я когда-то испытывала на протяжении жизни.
Всё тело льнет ближе к этой неприступной и каменной глыбе. Он как скала. Непробиваемый. Плотный.
И стёрты все межличностные границы. Нет их. И не было мною выставлено. Других парней стороной обходила, а этого… Подпустила ближе, чем было необходимо. Позволила проникнуть в себя, завладеть мыслями и желаниями.
Сейчас и вовсе кажется, что я ощущаю его везде.
Не только чистый вкус в поцелуе или в тактильных восприятиях, когда ощупываю или поглаживаю стальные мышцы, спрятанные под формой.
Женька переполнил мои лёгкие.
Единолично завладел моим сердцем. И глупо опровергать идиому о любви с первого взгляда. Есть она. Правда.
Хотя, может это и не она вовсе, а нечто ещё более сильное… Одержимость. Безумие.
Он отступает на шаг назад. Натягивает захват моих рук. Недовольно приоткрываю глаза. А перед ними всё плывет. И я, точно пьяная.
От эмоций. От него. От поцелуев, что не позволяют нормально дышать.
Бесстыдно облизываю со своих остатки чужой слюны. Смакую на языке, испытываю от этого какое-то истинное наслаждение. А он наблюдает. За мной. В каком-то уже привычном прищуре.
Не выдерживаю и смеюсь. Понимаю насколько по-дурацки выгляжу со стороны, а не могу ничего с собой поделать.
— Ты просто…, — начинаю не зная, как продолжить без пошлости. Никогда такое не лезло в голову. И вот…
— Ты тоже, — подтверждает мои самые откровенные мысли. Я даже благодарственно киваю в знак солидарности.
Уводит взгляд на свою руку. Там часы. Классические. Мужские. Без лишнего пафоса и электроники, ставшей уже чем-то обязательным и привычным. А тут… Необычные.
— Красивые.
— Офицерские. Отца. Наградные. Посмертно.
— Прости, — улыбка тут же сползает. Тушуюсь под его взглядом и сжимаюсь в моральном комке.
Всё в миг становится непонятным: как себя дальше вести, что говорить?
— Ничего. Я был ещё пацаном, — выводит он безэмоционально.
Пытаюсь рассмотреть за этим большее, но Женя пресекает вопросом:
— Во сколько ты должна быть дома?
— Уже.
— Тогда пошли. Самое паршивое, что делают дети — это намеренно расстраивают родителей.
— А ты?
— Пойду ли я с тобой или расстраиваю ли я мать? — издевается, а сам смотрит на меня с мягкой улыбкой. — Мира, она живёт в пригороде и даже не в курсе, что я приехал. Никто не в курсе. Был. И так должно было оставаться. Но всё пошло не по плану. И да, я пойду с тобой. Сегодня. Завтра. А что будет дальше…
— Будет…? — хмурюсь, но цепляюсь за обрывки слов, вселяющих в сердце надежду.
— Не говори никому обо мне, — просит, слегка треплет по щеке пальцами. — Есть вещи, которые лучше не афишировать. Да и расписок я подписал немало.
— Хорошо.
Ещё одно обещание. Моё. А он дал ли мне хоть одно за минувший вечер?
Вроде да, или это опять только кажется?
Помогает спуститься с детской лазелки. Крепко обхватывает мои холодные пальцы.
— Веди, — отдаёт бразды правления в мои руки.
— Темными переулками и пустыми дворами?
— Желательно, — усмехается и слегка пинает в бок локтем.
— Если поцелуешь на прощание, то я прощу тебе даже это, — заявляю резонно, а сама с трудом держу губы в напряжении.
Невозможно обижаться на что-то, когда всё нутро выступает за любое из его присутствий рядом. Каким бы оно ни было это присутствие: близким или удерживающим на расстоянии, коротким или долгим.
— Поцелую. Обязательно, — обещает настолько правдиво, что грех не поверить. И сразу начинает хотеться домой. Хотя вру. Абсолютно не хочется.
Возникает желание только дойти до подъезда. Как можно быстрее. А дальше… Просто наслаждаться моментом. Раствориться в эмоциях и бездумно целоваться. Долго. Мучительно сладко.