Пролог
Алиса
Его губы отвечают грубо и жадно. Так, будто он задыхается, а я — единственный глоток воздуха.
Меня прошивает жаром. В этой секунде нет ни спора, ни игры. Только эта чужая, первобытная сила, от которой подгибаются колени.
Он отрывается первым. В серых глазах вижу ярость и ужас. Он впивается пальцами в мои предплечья, отшвыривая меня на расстояние вытянутой руки.
— Держись подальше от меня, девочка, — шипит он, и голос его звучит как приговор. — Иначе сломаю.
Я выпрямляюсь, глядя прямо в эту горящую бездну, и шепчу пересохшими губами:
— А может, я хочу, чтобы ты меня сломал?
Он шагает назад, будто я раскалённый металл.
— Играй в свои игры с кем-то другим. Я не для тебя.
Он разворачивается и уходит, растворяясь в ноябрьской тьме. А я остаюсь стоять в шуме музыки, чувствуя, как горят губы, и понимая одну правду:
Он врёт.
Глава 1. Игорь
Игорь
Тишина в моей новой квартире это самое дорогое, что у меня есть.
Я купил её на деньги от продажи доли в бизнесе. Никаких воспоминаний на стенах. Никаких запахов, кроме дорогого парфюма и крепкого кофе. Никаких призраков.
Особенно женских.
Особенно призрака жены, которая предпочла моего лучшего друга.
Предательство не приходит с ножом в спину. Оно приходит с ароматом чужого одеколона на моей подушке. После этого перестаёшь верить не только людям, но и собственным ощущениям.
Стою у панорамного окна и смотрю, как первый ноябрьский снег лениво хоронит город. Пальцы сильнее сжимают стакан, и лёд в виски едва слышно трещит, отзываясь на напряжение. Лёд — единственный свидетель моих мыслей.
Вибрация телефона на стеклянной столешнице, как грубое вторжение. Гулкое, дребезжащее.
Неизвестный номер.
Я почти отклоняю вызов, но старый инстинкт, или едва уловимая нить из прошлого, заставляет поднять трубку.
— Игорь.
Голос не изменился. Тот же низкий баритон. Только теперь в нём есть трещина. Это даже не возрасть, а какая-то напряжённая усталость.
— Голос узнаёшь?
— Марк, — имя вырывается само, будто я ждал этого звонка все четырнадцать лет.
— Мне нужен человек, которому я доверяю на двести процентов. Ты. Сейчас.
— Я вне игры, Марк. Закрылся.
— Это не игра.
Он делает паузу. В тишине на другом конце провода повисает тяжёлая, липкая тишина.
— Угроза не мне. Угроза ей. Помнишь своё слово?
Я помню.
Запах гари. Глаза девочки в огне. Её цепкие пальцы. И его взгляд.
Если что — ты за неё.
Тишина в квартире перестаёт быть тишиной. Она становится вакуумом, высасывающим воздух. Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле — лицо мужчины, который думал, что сжёг все мосты.
— Где вы? — спрашиваю я и уже ненавижу себя за этот вопрос.
— Приезжай. Здесь… ей нужна тень. Ей нужен ты.
Связь обрывается.
Опускаю телефон. За окном снег теперь кажется пеплом. Четырнадцать лет тишины, и одно предложение, чтобы всё это разрушить.
Подношу стакан к губам. Виски обжигает горло, но не согревает. Он лишь растапливает лёд внутри, выпуская наружу старый, забытый страх и запах дыма.
Обещаю.
Слово, оказывается, тяжелее любого оружия.
И оно только что выстрелило.
Я думал, что клятва, данная четырнадцать лет назад, — реликт. Красивые слова в момент адреналина. Марк жив, здоров, где-то далеко. А я… я свободен от всего. От долгов. От обязательств. От веры.
На следующий день после звонка на электронную почту приходит письмо. Без темы.
Три вложения: электронный билет бизнес-классом на завтрашний рейс, адрес снятой квартиры и цифра на отдельной картинке. Аванс, покрывающий любые расходы и риски. Марк никогда не экономил на безопасности, особенно когда дело касалось самого важного. Он всегда держал слово. Как тогда, четырнадцать лет назад, когда сказал: «Исчезну» — и растворился. Так и теперь: он платит аванс за кошмар, в который я добровольно соглашаюсь погрузиться.
Четырнадцать лет я ничего о нём не слышал. Ни слуху ни духу. Он сменил город, фамилию, род деятельности. Из Марка Слуницкого, отставного майора с горящими глазами, он превратился в Марка Савицкого, девелопера. Уважаемого. Застроившего полгорода. Одинокого волка в дорогом костюме, который так и не женился повторно.
Его жена, светлая, хрупкая Анна, умерла от болезни крови, когда их дочери Алисе было четыре. Он тогда сломался. Бросил службу, которая была ему домом, взял дочь на руки и сказал: