А по вечерам происходит самое пекло. Ужин.
Мы едим втроём. Она, Марк и я. Как семья. Марк за главой стола, она слева, я напротив. И этот ритуал… он меня добивает.
За столом она превращается в другого человека. Идеальную дочь. Сидит прямо, говорит тихо, внимательно слушает отца. «Да, папа». «Конечно, папа». «Как скажешь». Она хлопает ресницами, опускает глаза, когда отец начинает говорить о чём-то серьёзном. Она смеётся его шуткам — лёгким, неуклюжим. Она наливает ему воду. Она — само совершенство.
И я, сидя напротив, вижу эту метаморфозу. И вижу другое: как её взгляд, полный почтительного внимания к отцу, иногда, на долю секунды, перебегает по мне. И в нём озорная, опасная искра. «Видишь? Я умею играть по разным правилам».
Мне… мне чертовски нравится быть частью этого. Сидеть здесь. Чувствовать запах еды, слышать их тихий смех, видеть, как Марк расслабляется. Это тепло. Это почти… нормальная семья. Которой у меня не было никогда. И я начинаю ловить себя на едва уловимой мысли: «А если бы…» Но тут же гоню её прочь. Я сторож. Наёмник. Призрак за столом.
Однажды всё идёт под откос.
Мы ужинаем. Валентина приготовила утку. Марк рассказывает что-то про переговоры. Алиса слушает, ковыряя вилкой в тарелке, её нога под столом слегка покачивается. Я стараюсь не смотреть на неё, уставившись в своё блюдо.
Вдруг чувствую прикосновение.
Тёплое, лёгкое. Касается моего ботинка, потом скользит выше, на голую кожу лодыжки поверх носка. Я вздрагиваю, как от удара током. Сердце колотится где-то в горле, поднимаю глаза.
Девчонка сидит, опустив взгляд в тарелку, медленно переворачивая кусок картофеля вилкой. Её лицо абсолютно спокойное, даже скучающее. Но её нога… её босая ступня мягко скользила по моей лодыжке, потом чуть ниже, к щиколотке. Плавно, почти невесомо. Искушение. Провокация. Война.
Сука.
Мысль проносится раскалённой пулей. Я не могу оттолкнуть её — слишком резкое движение, Марк заметит. Не могу проигнорировать — её прикосновение обжигает кожу, посылая импульсы прямиком в мозг и ниже. Намного ниже. Я замираю, стиснув вилку так, что рукам больно.
Её ступня задерживается, потом снова двигается, рисуя круги. Каждый нерв в моём теле кричит. Во рту пересохло.
Резко, почти с грохотом отодвигаю стул и встаю. Лицо горит.
— Игорь? Что-то случилось? — голос Марка звучит как из тоннеля.
— Всё в порядке. Просто… воды. Налью.
— Да, сейчас Валентину позову! — Марк тянется к звонку.
— Не надо!— мой голос звучит резче, чем нужно. Я смягчаю тон. — Марк. Я сам. Дойду.
Вижу, как он смотрит на меня с лёгким удивлением, но без подозрения. А она… она наконец поднимает глаза. В них нет ни стыда, ни торжества. Только лёгкое, притворное любопытство. Бесстыжая.
— Наслаждайся ужином, Игорь, утка великолепна, — говорит Марк, возвращаясь к еде.
Киваю и почти бегу из столовой, чувствуя, как по спине струится холодный пот, а внизу живота — всё ещё тяжело и горячо.
На кухне прохладно. Я прислоняюсь к холодильнику, закрываю глаза, пытаясь перевести дух. Контролировать себя становится не просто сложно. Становится невозможно.
— Игорёша, а ты что, меня не позвал? Я бы принесла тебе воды.
Открываю глаза. В дверях стоит Валентина, вытирая руки о фартук. Смотрит на меня мягко, с материнской усмешкой.
— Правильно делаешь, сынок, воду надо пить, а не только соки эти свежевыжатые, — продолжает она, подходя к крану и наливая мне в стакан. — В воде вся сила.
Молча беру стакан, выпиваю залпом. Вода ледяная, но не помогает.
— Она хорошая девочка, — продолжает Валентина, как будто мы ведём этот разговор уже полчаса. — С характером. В отца. И в мать — той же упрямой, бескомпромиссной любовью, которая сжигает всё на своём пути.
Оборачиваюсь, ставя стакан. Валентина смотрит на меня. Её мудрые, усталые глаза без осуждения, но с безжалостной ясностью.
— Ох, и вскружил же ты ей голову.
— Я ничего не делаю, Валентина Михайловна. Я её охраняю.
— Охраняешь? — она кивает, вытирая руки о фартук. — А от кого? От того, кто угрожает? Или от себя самого? Она там, за стеной, не просто «цель». Она — живая. Дрожит. И смотрит на тебя так, будто ты — единственный якорь в этом шторме.
— Она девочка, дочь Марка. Испугалась, — бормочу я, отводя взгляд. — Скоро всё пройдёт.
— Не пройдёт, Игорь. Испуг — пройдёт. А то, что за ним… — она вздыхает. — Ты давно не видел, как она на тебя смотрит? А я вижу, как женщина, которая видит другую влюблённую женщину.
Во мне что-то ёкает, холодное и тяжёлое.