— Что вы хотите, чтобы я сделал? Ушёл?
— Нет. — Валентина качает головой. — Уйти — значит сломать её окончательно. И предать Марка. Остаться… остаться — значит медленно сгорать самому. Выбора нет, сынок. Только путь сквозь. И будь готов, что этот путь ранит вас обоих.
Кухарка подходит к столу, берет поднос.
— И запомни: она сильнее, чем кажется. И хитрее. Она уже ведёт свою игру. А ты… ты уже в неё играешь, сам того не замечая. Тебе терпение нужно. Но не переживай, я не скажу ничего Марку. Вы сами должны с этим разобраться.
С этими словами она выходит из кухни, оставив меня одного с гулом в ушах и вкусом правды, которая была горче самой жгучей полыни.
Стою ещё минут пять, глядя в тёмный квадрат окна, в котором отражается моё искажённое лицо. Она права. Во всём права. Игра уже началась. На поле, где нет правил. И первый ход — этот дерзкий, тихий, обжигающий под столом — был за Алисой.
Осталось решить, как мне отвечать. Или не отвечать вовсе. Но я уже знал, что не отвечать не получится. Потому что место на голени, которого она коснулась, всё ещё пылало, как клеймо.
— Тебе терпение нужно, — сказала Валентина.
Но терпение — это ресурс. А мой таял с каждым её взглядом, с каждым прикосновением, с каждой этой проклятой, сладкой секундой ложной семьи.
И хуже всего было то, что часть меня — та, что должна была охранять — уже и не хотела терпеть. Она хотела сорваться. Ответить на вызов. И это было в тысячу раз опаснее любой угрозы извне.
Глава 13. Игорь
Игорь
Шестой день «домашнего ареста».
Вечером звонит Марк. Голос усталый и с непривычной, смущённой ноткой.
— Игорь, приду сегодня поздно. Расслабиться надо… у Людмилы побуду. — Он делает паузу, будто подбирает слова. — Женщина она… моя. Давно. Но в дом не пускаю, боюсь память об Ане ранит. Да и Алиска ещё молодая, не поймёт. Как жизнь свою начнёт устраивать, тогда и… ну, в общем, останусь у неё. Слишком давно не виделись. И пар мне надо выпустить.
Я что-то мычу в ответ. Марк живой мужчина, что тут скажешь. Но мысль, что я остаюсь с ней в доме на всю ночь один (Валентина в своём флигеле, охрана снаружи), заставляет что-то холодное и тяжёлое сжаться под рёбрами. Жопа. Полная жопа.
— С Брутом всё в порядке? — спрашивает Марк скорее для приличия. Ротвейлер, умнейшая псина, обычно ночует в прихожей.
— Спит, как убитый. Выведу перед сном.
— Договорились.
Я подхожу к входной двери, зову пса. Из темноты прихожей выплывает массивная тень — Брут. Ротвейлер глухо рычит, скорее для проформы, и тычется мокрым носом мне в ладонь.
— Пойдём, дружище, проветримся, — шепчу я.
Мы выходим на задний двор. Ноябрьский воздух обжигает лёгкие, и это кстати. Брут носится по жухлой траве, а я курю, глядя на тёмные сосны. Собака вдруг замирает у забора, навострив уши, негромко гавкнув в пустоту.
— Тише, свои, — осаживаю я его, хотя сам невольно касаюсь кобуры. Но всё спокойно.
Вернувшись в дом, чувствую, что тишина стала другой. Брут растягивается на коврике у лестницы, положив тяжёлую голову на лапы, но его глаза-угольки следят за каждым моим движением. Он тоже чувствует, что в этом доме сегодня слишком много электричества.
Тихий вечер. Сижу в гостиной, уставившись в телевизор, где беззвучно мелькают фоном какие-то новости. В голове крутятся результаты, которые наконец пришли днём: отпечатки на пакете и кукле принадлежат тому самому Владу Кривошееву и ещё паре его приятелей. Никаких связей с серьёзными противниками Марка. Мелкая, глупая месть за публичный отказ.
Завтра вся информация будет у отца Влада и у ректора. Будем решать: публичный скандал или тихое удушение долгами и влиянием. Мне было всё равно. Главное — угроза, которая держала нас здесь, оказалась бутафорской. Но говорить об этом сейчас… не время. Пусть пока принцесса побудет на карантине. Для её же безопасности. И для моей.
Шорох на лестнице заставляет меня обернуться.
Она спускается. На ней та самая шелковая сорочка до пола, пепельного цвета, с разрезом по боку почти до бедра. И поверх объёмный кардиган. Контраст был убийственным: изысканная, дорогая женственность и грубая, домашняя, почти детская незащищённость. Она кажется хрупкой, как фарфоровая куколка в вате.
Не говоря ни слова, она плюхается на противоположный край дивана, поджимает под себя ноги и смотрит в беззвучный телевизор. Сидит так минут десять. Тишина густая, налитая напряжением. Я чувствую каждый её вздох.
Потом она резко поворачивается ко мне.
— Игорь. Ну чего ты такой скучный? Давай развлечёмся.
Голос вызывающий, но в глубине скучающий.
Смотрю на неё. Что значит «развлечёмся»?