— Суть не в носках! — Полина прищуривается, изучая меня. — Суть в том, что ты, дорогая, до сих пор девственница. И, похоже, планируешь пронести этот титул лет до тридцати, если будешь такой же придирчивой.
В воздухе повисает весёлое, но колющее ожидание. Они любят меня, но не понимают.
Как не понимают, почему я могу часами говорить о фламандских натюрмортах или драпировке на античных статуях.
Для них мир проще и ярче.
— Мне неинтересно, — говорю я тише, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Все эти мальчики… они как незаконченные эскизы. Много шума, ярких красок, но за ними нет глубины, нет истории. Нет… тяжести. Мне не с кем даже толком поспорить.
— О, боги, — шепчет Катя с наигранным благоговением. — Она хочет не мужчину, а многотомный роман в кожаном переплёте с трагической предысторией.
— Хочу того, кто будет сильнее меня, — выпаливаю я неожиданно даже для себя. — Не физически, а… внутри. Кто будет знать себе цену. Кого не сломает мой характер. Кто выдержит мой взгляд и ответит тем же. Вот кого я хочу.
Возникает пауза.
Потом Милана фыркает:
— Да ладно, такого только в кино показывают. Или в книгах, которые ты читаешь. В жизни они либо женаты, либо психи, либо… — её взгляд метнулся по залу и вдруг зацепился за одинокую фигуру у дальнего конца стойки. — …либо сидят в баре в одиночестве и пьют виски в восемь вечера в пятницу.
Мы все, как по команде, поворачиваем головы.
Он сидит спиной к стене, полубоком к залу. В расстёгнутом чёрном пальто поверх тёмного свитера. Рука с широкой кистью лежит на стойке, обхватив стакан. Он не смотрит по сторонам, не листает телефон. Просто смотрит в пространство перед собой, и всё его существо излучает такую плотную, почти осязаемую отстранённость, будто вокруг него — невидимый купол.
Свет барной полосы выхватывает резкие скулы, тёмные волосы, жёсткую линию сжатого рта.
— О, — выдыхает Полина. — Ну что ж. Вот он, твой многотомный роман, Алиска. Лет сорока пяти, не меньше. И судя по лицу томов эдак десять, и все в чёрных обложках.
Во мне что-то ёкает.
Как будто я вижу знакомый силуэт с картины, оригинал которой никогда не встречала.
В его позе, в этом молчаливом погружении в себя есть какая-то… правильная геометрия. Тяжёлая и неуклюжая, как глыба неотёсанного мрамора.
— Давай спорим, — внезапно говорит Катя, и в её глазах вспыхиват азарт охотницы. — Слабо подойти и завести с ним разговор? Не просто «как пройти в библиотеку». А реально заинтересовать. На пять минут. Если получится, я оплачиваю тебе тот мастер-класс по батику в Милане, о котором ты трещала. Нет — ты весь следующий месяц делаешь мне сторис для блога. Всё, от идеи до монтажа.
Сердце вдруг ускоряется. Сама не понимаю из-за чего. Мне вдруг дико, до дрожи в кончиках пальцев, хочется нарушить этот его ледяной покой. Узнать, что там, за куполом. Услышать его голос.
— Он меня пошлёт куда подальше, — говорю я, больше проверяя саму себя, чем их.
— Очень вероятно, — кивнула Милана. — Поэтому и спор. Рискни. Ты же хотела того, кто сильнее. Вот и докажи, что ты ему ровня.
Я отпиваю последний глоток, почувствовав, как холодная игристость смешивается с адреналином. Он абсолютно не в моём вкусе.
Слишком стар, слишком мрачен, слишком… из другого времени.
Но в этом и есть искра. Непонятная, тревожная тяга.
— Ладно, — говорю я, и мои слова звучат как обет. — Но я ставлю свои условия. Не просто поговорю. Он станцует со мной один медленный танец.
Подруги ахают. Это уровень сложности «экстремал».
Я встаю, поправляю свой ангоровый свитер (мой доспех) и иду через зал. Каблуки отбивают чёткий ритм по полу, но внутри всё плывёт и звенит. Я ловлю его взгляд в отражении зеркала за стойкой.
Он меня видит.
Но не поворачивается.
— Вам здесь не скучно одному? — звучит мой голос, и я сама удивляюсь его низкому, почти хриплому тембру.
Он медленно поворачивает голову. И тогда я вижу его глаза. Серые, цвета промокшего осеннего асфальта и холодного дыма. В них нет ни любопытства, ни раздражения. Лишь глубокая, вселенская усталость. Но за этой усталостью острый, как скальпель, луч внимания.
Он меня сканирует с головы до ног. И, кажется, ставит диагноз: «избалованный ребёнок».
Мой вызов он отбвает одним словом:
— Нет.
И снова уходит в свой стакан.
Но я уже не могу отступить, вкладываю в голос всё своё нахальство и наигранную лёгкость, объясняя про спор и подруг. Жду сарказма, грубости, немого игнорирования. Но он… ставит стакан и говорит: