Зашла, взяла свечи, подошла к иконе и долго вглядывалась в лик, пока солёные слёзы не потекли по щекам. Стояла и шептала всё, что накопилось внутри: о боли, одиночестве, о том, как мне не хватало семьи. Отец бросил, мать выбрала бутылку, бабушка ушла слишком рано — только дед держался из последних сил.
Странно: пришла из-за Марко, а плакала о тех, кому была не нужна.
Вдруг стало легче, будто кто-то незримый обнял. Я смотрела на светлый образ и понимала: жизнь не заканчивается. Поставила свечи, вытерла слёзы — и тут навстречу вышел отец Алексей.
— Здравствуй, Машенька, — мягко сказал он. — Как дела? Рад, что пришла. С Николаем Степановичем всё в порядке?
Видимо, из-за моих заплаканных глаз он решил, что я пришла молиться за здоровье деда. Или, что хуже, хоронить его.
— Да, жив-здоров, слава Богу, — ответила я. — Баба Катя сказала, что мне станет легче… Вот я и пришла.
— Если хочешь, приходи завтра на исповедь. Только утром нельзя есть до причастия.
— Мне как-то… стыдно.
— Всем нам стыдно, — улыбнулся он. — Зато потом легко.
И я пришла. Рассказывала о своих грехах, сначала краснела, а потом будто камень с души упал. Прощала всех, отпускала обиды, злость и ненависть. Выходила из храма с верой, надеждой и… любовью.
Было всё равно больно, но теперь я знала — выживу.
Завела себе козу и козла. Козла назвала Марко — дед поржал и одобрил. Сказал мне козу назвать Катькой, но я, подумав, что они козлят делать будут, скривилась и назвала козочку Мари.
А потом я увидела у Беллы в соцсетях фото: Марко обнимает круглолицую загорелую девушку с огромными губами и глубоким декольте. Подпись на итальянском: «Наша малышка».
Я заблокировала его номер.
У меня впереди целая жизнь.
Итальянские каникулы закончены.
Глава 23
Марко
Раздался стук в дверь. Я машинально крикнул: «Войдите!» На пороге появилась мама, она стояла, прислонившись к косяку. Я продолжал работать, сосредоточенно глядя в монитор и создавая сайт для новой марки мороженого. Мне приходилось разрабатывать уникальные шрифты и стили, хотя это и не являлось моим основным профилем. Но я стремился пробовать себя в чем-то новом, чтобы мозг был сосредоточен только на работе. Недавно я написал простую программу для компьютера и уже начал думать о создании игры — о деревне, где главной героиней будет корова Бурёнка. Она должна пройти все испытания, чтобы добраться до итальянского дояра, а на её пути встанут коренастый бандит с ухмылкой и его худой напарник.
— Марко… — осторожно позвала мама.
Я повернулся.
— Мы в деревне были. Там девочка такая милая… С косой до пояса. Живет в голубом доме. Спрашивала, как у вас дела...
Я напрягся, пальцы замерли над клавиатурой.
— Столько вкусняшек передала… закрутки, клубничное варенье… и молоко.
— Молоко… — вздохнул я.
— Да, козье. Я ещё такого не пробовала.
— Козье? — удивился. — А коровье?
Мама прищурилась.
— Значит, знаешь, кто такая? Коровье тоже передала… Может, расскажешь, не из-за неё ли ты превратился в угрюмого итальянского халка?
— Тебе показалось, — отрезал я.
— Ну ладно. А что насчёт съехать от нас? — засмеялась мама.
— Боюсь, сопьюсь.
— Настолько хочешь с нами жить?
— Не хочу один жить. В следующем году съеду. Потерпите.
— А кудряшки вернёшь? — не унималась мама.
— Да.
Я понимал, что она пытается меня разговорить, но стиснул зубы. Все мысли теперь были на кухне — с моими банками.
— Ладно, пойду. А то твой папа всё молоко выпьет — мне не достанется, — сказала мама.
Я вскочил и быстрым шагом направился на кухню. Папа как раз наливал себе кружку — судя по банке, уже не первую. Ох, я-то знал: ему только дай волю — он и всю канистру залпом опустошит. Я схватил банку и прижал к груди.
Папа округлил глаза. Мама, стоя сзади, прикрыла рот ладонью, сдерживая смех.
— Senti, figliolo… (Послушай, сынок…)
— Papà! Questo è il mio latte! (Папа, это моё молоко!)
Мама вздохнула и покачала головой:
— Tale padre, tale figlio. (Яблоко от яблони недалеко падает.)
— Mi piace il latte freddo! ( Я тоже люблю молоко ) — заявил папа, делая большие глаза.
Я, конечно, выглядел как сумасшедший, но делиться не собирался. Это молоко было последней ниточкой, связывающей меня с той жизнью, с теми чувствами, которые уже никогда не повторятся.
Покачал головой, сказал отцу, чтобы ел варенье, а молоко — моё, и унёс банку в комнату. На прощание строго предупредил: банки не выбрасывать — сам вымою.