Зря я всё это затеял. Сам виноват. Поставил же точку для всех.
Но ходить за Машей тенью не перестал. Мне было спокойно, когда я её видел. Она всегда была с подругами. Стоило какому-нибудь парню приблизиться — её плечи напрягались, взгляд становился осторожным. Будто чувствовала моё присутствие где-то за спиной. Меня это радовало.
Один только не отставал, продолжал крутиться рядом, как назойливая муха. Каждый раз, когда я видел, как он "случайно" касается её руки, во рту появлялся вкус железа — я до крови прикусывал щёку. Я хотел бы сломать ему руку, но не имел права.
Псих. Это было понятно с нашей первой встречи. Любовь ли это? Или болезнь? Иногда мне снилось, как я запираю её в комнате без окон, где никто не сможет до неё дотронуться. А потом я просыпался в холодном поту, ненавидя себя.
Нельзя так относиться к женщине. Она не моя собственность. И свой выбор сделала.
Но я хотел другого. Запереть.
Сердце рвалось к её ногам, умоляло, но я знал — это неправильно. В какой-то момент, если бы я простил и мы начали заново, это убило бы меня ещё сильнее. Да и нужно ли ей это? Судя по всему, ее жизнь продолжается.
Слабак, Марко.
Но я не могу лишить себя права видеть, как она закусывает нижнюю губу, когда сосредоточена, как непослушная прядь выбивается из-за уха, как её пальцы теребят край блокнота. Проклятая привилегия. Я бессилен перед ней, даже зная — каждый такой миг впивается под кожу новой занозой.
Глава 24
Машенька
Конец октября выдался на редкость тёплым. Бабье лето никак не заканчивалось. Эти солнечные лучи вместо дождя и слякоти — настоящий подарок на моё день рождение. Отмечать буду с девчонками в общаге: я уже накрутила салатиков, купила бутылочку шампанского. Привет, мои девятнадцать лет.
Я тороплюсь на занятия, сильно опаздываю. Всё потому, что сегодня, в кои-то веки, решила привести себя в порядок: укладка, стрелки, даже туфли одолжила у Инки. В руках — стопка тетрадей и реферат, который вот-вот выскользнет из пальцев. Бегу, повторяя в уме задания, но ветер резко усиливается, и мои непокорные кудри взмывают вверх, закрывая весь обзор.
Отчаянно трясу головой, пытаясь сбросить мешающие пряди, но руки заняты. Каблук предательски скользит по асфальту — и я едва удерживаю равновесие, делая неуклюжий шаг вперёд. Тетради падают.
— Блин, — шиплю сквозь зубы, наспех подбирая листы. Время горит, а я уже вся взмокла. Вот и вся моя красота — не продержалась и часа.
Тянусь к последней тетради — и вдруг чьи-то пальцы опережают меня.
— Спасибо… — бормочу, хватаясь за тетради, и случайно задеваю мужские руки. Поднимаю глаза.
Марко?
Если бы не преграда из разлетевшихся тетрадей, мы стояли бы почти вплотную. Его рука касается моей, и взгляд такой тяжёлый, неотрывный.
Он изменился. Длинных кудрей больше нет — только короткие, упрямые завитки, подчёркивающие резкие скулы. Лицо стало жёстче, взрослее. Плечи, кажется, вдвое шире. Сейчас он не очень похож на изящного парня, ходящего по подиумам, скорее уж на опасного мужчину рекламы бойцовского клуба.
Он не улыбается. Взгляд сканирует меня, будто ищет слабые места. Губы сжаты, зубы слегка впиваются в щёку. Молчит.
Я сглатываю, чувствуя, как жар поднимается к вискам.
— С-спасибо… — повторяю, и голос звучит неестественно высоко.
Снова тишина. Выдавливаю из себя дурацкую улыбку и машу всей пятернёй:
— При-вет. Как дела? У меня всё отлично!
Он хмыкает, но уголки губ даже не дрогнут. Проваливаюсь в панику и начинаю нести околесицу, хотя логичнее было бы развернуться и бежать. Бежать без оглядки.
— Как тебе варенье? А молоко? — лепечу. — Кстати, я козу завела…
— И козла, — сухо бросает он.
Я теряюсь и замолкаю. Маме Марко довелось услышать, как мой дед орал на всю деревню на моего козла. А обращался он к нему по имени: «Марко, ты козёл! Сколько можно? Весь двор загадил. Больше не видать тебе арбузных корок!»
Ох, что же делать? Надо было козла по-другому назвать. Надеюсь, мама не проболталась об этом недоразумении.
Всё случилось как-то не вовремя. Вообще у деда с козлом сейчас хорошие отношения, но сначала дедуля не хотел признавать козла. Ну не сошлись они характерами, что поделать.
Козёл всё смотрел на деда и, клоня свою рогатую голову, бил копытом о землю, вызывая его на бой. Дедуля же в ответ стучал палкой по земле и хрипел: