И, черт побери, он прав.
— Ну, Машка, красотка наша! С днем рождения!
Голос Инны звенит фальшивой слащавостью. Она размахивает бокалом, шампанское чуть не расплескивается.
— Пусть шампусик льется, мужики на тебя вешаются, а твои каблуки всем в сердце впиваются!
Маша смущенно опускает глаза:
— Инна... Ну вообще-то каблуки твои…
— Наконец-то стала как женщина выглядеть! А то все балетки да балетки... — ржет ее «милая» подружка и, не останавливаясь, продолжает: — Так пусть твоя любовь будет жаркой, как баня после самогона! А если кто-то тебя не любит — гони его метлой!
Арина, пытаясь сгладить ситуацию, мягко добавляет:
— С днем рождения, Машенька. Не слушай эту дуру — ты всегда красавица. И в туфлях, и… без одежды.
Мой взгляд скользит по Маше, её щеки становятся пунцовыми. Да, без одежды она действительно прекрасна… Только мне этого уже не увидеть.
Все чокаются. Серёжа лишь кивает, Володя тянется обнять именинницу, и я подрываюсь с места, но вместо меня мой друг-зануда резко перехватывает парня, усаживает рядом с собой и глухо бурчит:
— Сиди, не двигайся, если жить хочешь.
Инна, уже изрядно набравшаяся, продолжает гнобить Машу:
— Ой, Машка, кажется, оливье пересолила!
Маша растерянно пробует салат:
— Серьезно? Ой, как плохо…
— Оливье отличное, — бросаю я и накладываю себе целую гору, демонстративно отправляя первую ложку в рот.
Но Инна не унимается:
— Ой, Машка, подвинься — что-то килограммы наела.
Мне и Серёже не по душе то, что мы слышим и видим, впервые сталкиваемся с такой неприкрытой завистью. Обычно мужчины не обращают на это внимания, но у меня есть сестра, которая постоянно твердит о коварстве женщин. Да и Серёже приходится часто выслушивать Беллу и вникать в её слова.
Поднимаюсь, беру Инну за руку и пересаживаю на своё место, а сам присаживаюсь рядом с Машей на узкий диванчик.
— Посиди на отдельном стуле — тебе так будет удобнее. А то слишком много тебя стало.
Инна кривится, а Арина ехидно ухмыляется.
Остальное время сидим тихо. Только подружки с Володей что-то шепчутся в углу. Мы с Сережей уже не вызываем у них прежнего энтузиазма. Впрочем, и Маша, сидящая между нами, заметно напряжена.
— Пойду чайник поставлю… — резко встает и выходит из комнаты на кухню.
Серёжа, уже наевшийся, развалился на стуле, едва борясь со сном под болтовню девушек. Пора уходить. Но просто так выскользнуть не получится, мне нужно попрощаться с Машей. Я покидаю комнату и направляюсь в сторону общей кухни. Захожу и вижу старый, местами потёртый линолеум и выцветшие обои. В помещении никого нет, кроме Маши, которая стоит у окна и смотрит вдаль.
Подхожу сзади, вдыхаю запах ее волос — горьковатый от лака, сладкий от шампуня, теплый, родной. Она вздрагивает и оборачивается. Глаза грустные, зрачки расширены, губы чуть дрожат.
— Что-то не так?
— Второй худший день рождения в жизни.
Голос сдавленный. — Первый был, когда мама умерла за неделю до него.
— Это из-за меня… Прости, что испортил день рождения.
Вздыхаю, поворачиваю ее к себе. Касаюсь носом ее виска, провожу по волосам. Грудь ее вздымается часто-часто, пальцы сжимают край подоконника.
Мне безумно хочется обнять её, прильнуть губами к её трепещущей шее, сжать её бёдра, увидеть розовые круги вокруг её груди и целовать их... Но мне необходимо взять себя в руки, прийти в чувство.
— Тебе было хорошо с ним? Лучше, чем со мной? Зачем ты уничтожила все, что у нас было...
Она дергается, занимает оборонительную позу — спина прямая, подбородок вверх, но губы дрожат.
— Я не уничтожала... Послушай...
Но я уже ничего не слышу. Маша прижата мной к стене, мои губы на ее губах, зубы впиваются, помада размазана, вкус горький, как эта вся ситуация. Она отвечает мне с той же страстью, как и раньше, а я уже поднимаю ей платье, касаясь нежного бедра.
У нее есть парень, — сказал Володя, и меня снова кроет. Я с трудом отрываю себя от нее и говорю сквозь зубы.
— Тебе правда все равно, кому и с кем изменять? — голос хриплый. — А что скажет твой... Игорек? Или уже нового нашла?
Ладонь со всей злостью врезается в стену. Маша вздрагивает, прикрывает лицо руками — будто я чудовище, будто боится, что ударю. Черт... Да я бы и пальцем не тронул. Никогда.
— Марко... — шепчет она. Пауза. Потом голос крепнет, становится тверже, холоднее: — Никогда. Слышишь? Никогда больше не подходи ко мне.