Я усмехнулся. Ошибка. Яды — моя специальность.
---
От лица Алины
Орхидея выжила. Листья, упрямые и глянцевые, тянулись к серому свету из окна, будто смеялись надо мной. Я стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, и дождь стучал по подоконнику, как тысячи нервных пальцев. Тоска. Тяжелая, густая, но… незнакомая. Не та, что грызла раньше, когда Сергей не приходил ночами. Это было иное — будто в груди застрял осколок чужого зеркала, и я видела в нем не свое отражение, а что-то новое. Пугающее.
Капли дождя ползли по стеклу, сливаясь в ручьи. Я провела пальцем по мокрой поверхности, повторяя их путь.
«Почему не плачу?» — подумала странно.
Сергей звонил снова утром. Я удалила номер, даже не сохранив. И теперь эта пустота… Она не болела. Она звенела.
— Предательница, — прошептала я орхидее. Та молчала, довольная своей победоносной зеленью. Максим купил ее, чтобы украсить свой идеальный мир. А я чуть не убила. Но она выжила. Как и я.
Гром грохнул где-то вдали, и окна дрогнули. Я прижала лоб к стеклу, вдруг представив его — Максима, — который сейчас, наверное, сидит в своем кабинете. Скрестил руки, смотрит на дождь. Или на часы, считая минуты до моего опоздания.
«Ты уже не та, что боится», — напомнила себе, но пальцы сами сжались в кулаки.
Ветер ворвался в щель окна, принеся запах мокрого асфальта и… дорогого табака. Максимового. Галлюцинации? Или память тела, которое помнит, как дрожало при его прикосновении?
Я закрыла глаза, и перед ними всплыл тот момент: он бросил шоколадку, сказав «топливо». Его пальцы, едва не коснувшиеся моих. Не приказ. Не насмешка. Почти… нежность. Нет, бред. Максим не умеет в нежность. Он умеет вгрызаться в слабости, как шакал в кости.
Дождь усиливался. Где-то за стеной, в коридоре, зазвонил лифт. Я вздрогнула.
«Не он. Не может быть». Но сердце бешено застучало, выбивая ритм: «А вдруг? А вдруг?»
— Ты ждешь его, — прошептала я своему отражению в стекле. Девушка с растрепанными волосами и губами цвета бунта ответила мне улыбкой.
Орхидея шелестнула листьями. Я обернулась, ожидая увидеть его в дверях — мокрого, злого, с ледяными словами. Но комната была пуста. Только эскизы на стене, вишни с шипами, смотрели на меня, как живые.
— Свободна, — сказала я вслух, но это звучало как вопрос.
Дождь стих. Внезапно, словно кто-то выключил кран. Солнце прорвалось сквозь тучи, ударив лучом по орхидее. Та засверкала, будто усыпанная алмазами. Я прикрыла глаза, чувствуя, как тепло растекается по щекам.
«Не по Сергею», — подумала я, и это наконец перестало пугать.
Телефон на столе завибрировал. Не Сергей. Не Максим. Реклама. Но я рассмеялась, схватив устройство. Написала Софии:
«Орхидея победила. А я… Я, кажется, следую за ним».
Тоска всё ещё висела в груди, но теперь я знала — это не яд. Это голод. И, возможно, наконец, я готова выбрать, чем его утолить.
Глава 9. Непрошеный шторм
От лица Максима
Мой кабинет всегда пахнет тишиной. Не той, что обволакивает, а той, что режет — стерильной, как лезвие. Стеклянные поверхности, холодный металл, ни пылинки, ни лишнего звука. Идеальный механизм, где я — шестерня, которая не допускает сбоев.
Но сегодня дверь была приоткрыта.
Я замер на пороге, пальцы сжали ручку портфеля так, что кожа затрещала. Обычно сюда не заходят без моего разрешения. Внутри пахло кофе. Не моим — горьким, как смола. Её.
— Вы как крыса, которая нашла лазейку в крепости, — сказал я, не поднимая голоса, но каждый слог звенел, как удар стали.
Алина сидела в моём кресле. Ноги заброшены на стол, в руках — папка с моими черновиками. Её туфли — те самые, что я велел купить, — каблуки впивались в полировку стола, оставляя царапины.
— Ваш секретарь разрешила, — она улыбнулась, помахивая листом с каракулями. — Говорит, вы «цените инициативу».
Я двинулся к столу, шаги гулкие, намеренно медленные. Каждая мышца напряглась, как у хищника, вычисляющего прыжок.
— Инициатива — это когда вы рисуете вишенки на моих контрактах. А это… — я вырвал папку, швырнув её в стену. Бумаги взметнулись снежным бураном. — …вандализм.
Она не испугалась. Не съёжилась. Встала, облокотившись о стол, и её духи — дешёвые, с ноткой груши — ударили в нос, как вызов.
— Вы правы, — протянула она, подбирая с пола лист с моей подписью. — Это вандализм. Но ваш контракт — уже искусство абстрактного унижения. Я просто добавила красок.