Я схватил её за запястье, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс. Быстро. Но не от страха. От азарта.
— Вы играете с огнём, Соколова.
— А вы — со льдом, — она высвободилась, её глаза сверкнули. — Рано или поздно он растает. И вы утонете.
Я засмеялся. Сухо, без тепла.
— Лёд не тает. Он дробится на осколки. И режет.
Она потянулась к моему компьютеру, включила его. Пароль — дата рождения матери. Она подобрала за две попытки.
— Вы предсказуемы, — сказала она, печатая что-то. — Для человека, который любит контролировать всё.
Я наблюдал, как на экране всплывает её файл. «Новый дизайн логотипа». Вишня, опутанная колючей проволокой. Подпись: «Рост сквозь боль».
— Драматично, — я наклонился к ней, закрывая своим телом экран. — Но клиентам нужно зерно, а не ваши подростковые метафоры.
— Зерно прорастает только в трещинах, — она повернулась, губы в сантиметре от моих. — А ваши клиенты… они все в трещинах. Как и вы.
Я отстранился. Слишком близко. Слишком жарко. Её дыхание смешалось с моим, и вдруг я поймал себя на мысли:
«Если сейчас поцелую её, это будет слабость или победа?».
— Вон, — бросил я, указывая на дверь. — Прежде чем я заменю ваши краски на чернила для увольнения.
Она ушла, оставив след — смятую бумагу, каплю помады на клавиатуре, запах груши. И я… я сел в своё кресло, всё ещё тёплое от неё, и впервые за десять лет не смог вспомнить пароль от сейфа.
Сбой. Опасный. Неповторимый.
Но почему-то хочется повторить.
---
От лица Алины
Дверь захлопнулась за мной так громко, будто сам офис ахнул от моей наглости. Я прислонилась к стене, пытаясь загнать обратно в грудь вырвавшийся наружу адреналин. Руки дрожали — предатели! — но я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Не смей трястись. Не смей!».
Секретарша, эта кукла в костюме от-кутюр, подняла взгляд от монитора. Ее алые губы растянулись в усмешке, медленной и ядовитой, будто она только что высосала всю сладость из мира.
— С кривым макияжем ты его не завоюешь, — бросила она, щёлкая длинным ногтем по клавиатуре.
Я коснулась уголка глаза — стрелка действительно поплыла от влажности ладоней. Но вместо того, чтобы сбежать в туалет, как раньше, я закинула голову и рассмеялась. Громко, вызывающе, так, что даже она моргнула.
— Больно нужен он мне, — качнула я головой, проходя мимо её стола. Каблуки цокали по полу, как метроном, отсчитывающий мою дерзость. — Лучше научись сама рисовать стрелки, а то твои похожи на кардиограмму покойника.
Её лицо застыло. Я шла к своему столу, чувствуя, как взгляды коллег цепляются за спину — одни с ужасом, другие с восторгом. Кто-то зашикал: «Сумасшедшая», но это лишь подлило масла в огонь.
Сев в кресло, я уставилась в монитор, где всё ещё висел её логотип — вишня в колючей проволоке. Моё отражение в экране дрожало: размазанные стрелки, растрёпанные волосы, губы, стиснутые в ниточку. Но глаза… глаза горели. Как тогда, в его кабинете, когда он схватил меня за запястье. Его пальцы были холодными, но там, где он касался, до сих пор горело.
— Рост сквозь боль, — прошептала я, стирая логотип. Курсор мигал насмешливо.
Телефон завибрировал. София:
«Ты жива? Или ты устроила цирк в логове Волка и осталась жива?».
Я ответила:
«Не цирк. Революцию», — и выключила экран.
В зеркале на столе кто-то отразился за моей спиной — высокий, в идеальном костюме. Я не обернулась. Пусть стоит. Пусть смотрит.
— Ваш логотип, — его голос скользнул по шее, как лезвие. — Детский сад. Но… — пауза, будто он глотал невидимый шип, — …клиенты оценили.
Я медленно повернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, но пальцы белели от напряжения. Его взгляд — на моих губах. На размазанной помаде.
— Значит, я всё-таки умею играть в «вандализм», — сказала я, поднимаясь. Мы оказались близко. Слишком.
Он не отступил. Его дыхание смешалось с моим, пахну кофе и чем-то опасным — можжевельником, пожарищем, безумием.
— Вы умеете играть в… — он наклонился, губы едва не коснулись уха, — …разрушение. Но стройте осторожнее. А то обвалитесь под обломками.
Он ушёл, оставив в воздухе дрожь. А я села, нажала «сохранить» на чистом листе и нарисовала новую вишню — уже с крыльями.
Лети или умри. Но не стой на месте.
Секретарша щёлкнула ручкой, как кастаньетами. Я подмигнула ей, поправив стрелку прямо на ходу — пальцем, без зеркала. Криво. Но ярко.
— Кардиограмма жива, — бросила я ей через плечо. — Может, вам стоит проверить свою?