Телефон завибрировал. Сообщение от клиента:
«Логотип с вишней — шедевр! Где вы нашли эту дикарку?»
Я усмехнулся, набирая ответ:
«В мусоре. Иногда там попадаются алмазы».
Дверь кабинета распахнулась без стука. Она вошла, всё ещё с пылом в глазах, с размазанной стрелкой и кофе в руке.
— Вызывали? — бросила, но в голосе не было прежней дрожи.
Я повернулся, медленно окинув её взглядом — с ног до головы, задерживаясь на трепещущей жилке на шее.
— Ваш перфоманс с бывшим… — сделал паузу, наслаждаясь её напряжением, — …был посредственным. В следующий раз бейте кружкой. Клиенты обожают истории с кровью.
Она фыркнула, поставила кофе мне на стол — специально без блюдца, чтобы конденсат разъел лак.
— Закажите мне тогда бронежилет. А то ваши советы дорого обходятся.
Она ушла, хлопнув дверью. Я взял её кофе, сделал глоток. Сахар. Много сахара. «Сладость слабости», — подумал я, но допил до дна.
На столе лежал её новый эскиз — вишня, проросшая сквозь бетон. Я обвёл пальцем контур, оставив отпечаток на бумаге.
Проростет. Обязательно. И тогда… тогда посмотрим, кто кого поглотит.
Глава 11. Игра в молчание
От лица Максима
Конференц-зал был переполнен. Воздух гудел от голосов, пропитанных потом и дешёвыми амбициями. Я сидел во главе стола, постукивая карандашом по стеклянной поверхности, где отражались десятки глаз — ждущих, льстивых, трусливых.
—...квартальный отчёт показывает рост на 12%, но...
Голос финансового директора тек, как сироп — сладкий, тягучий, бесполезный. Я смотрел сквозь него, сквозь стены, сквозь время. Где-то в другом крыле здания она сейчас сидела за своим столом. Возможно, рисовала очередную вишню. Возможно, кусала карандаш, оставляя на дереве следы зубов.
— Максим Андреевич?
Резкий стук пальцев по столу вернул меня в комнату. Все замолчали. Козловский — этот вылощенный уж в костюме за пять тысяч долларов — смотрел на меня с фальшивым участием.
— Вы с нами? Или нам нужно назначить встречу на более удобное время?
В зале затаили дыхание. Кто-то нервно кашлянул. Я медленно повернул голову, встречая его взгляд.
— Удобное время? — мои пальцы сжали карандаш, пока он не треснул с тихим щелчком. — Для чего? Чтобы слушать, как вы тридцать минут топите за свои бонусы?
Тишина стала гуще. Козловский побледнел.
— Я просто...
— Вы просто пытаетесь достучаться до шефа, — перебил я, вставая. — Поздно. Шеф уже ушёл.
Я бросил обломки карандаша на стол. Они покатились, оставляя за собой чёрные следы.
— Совещание окончено. Козловский — в мой кабинет. Через десять минут.
Повернулся к двери, чувствуя, как за спиной начинается паника — шёпот, скрип стульев, нервный смешок.
В коридоре потянулся, вдыхая холодный воздух кондиционера. Где-то за углом послышался смех — звонкий, дерзкий, живой.
Я задержался, прислушиваясь.
Вот оно — удобное время.
Но вместо того, чтобы повернуть на голос, я двинулся к лифту.
Ещё не время. Ещё рано.
Хотя карандаш в кармане уже снова был целым — я собрал его по кусочкам, пока ждал лифт.
Всё, что ломается, можно починить. Кроме того, что разбито вдребезги.
Лифт дрогнул, двери открылись.
Но мы ещё проверим.
А пока я успешно вскоре оказался в своем кабинете.
Только через время мой кабинет встретил Козловского ледяным молчанием. Я сидел за столом, перебирая папку с его ошибками — жирными, как пятна на белой рубашке, в которую он сейчас впивался дрожащими пальцами. Его лоб блестел, словно отполированный страхом.
— Садитесь, — кивнул я на стул. Он опустился, скрипя позвоночником, будто кости превратились в ржавые пружины.
— Максим Андреевич, я могу объяснить…
— Объяснять надо детям, почему небо синее, — перебил я, открывая папку. Листы зашуршали, как змеиная кожа. — Вы же взрослый человек. Вы должны понимать.
Он проглотил воздух, глаза метнулись к графику убытков — красные столбцы, словно ножевые раны.
— Это временные трудности! Рынок…
— Рынок, — я щёлкнул ручкой, выдвигая на экран его переписку с конкурентами. — Рынок, где вы торгуете моими секретами за подачки?
Тишина. Пот стекал по его виску, оставляя грязную дорожку в слое пудры. Я поднялся, медленно обходя стол, как хищник, помечающий территорию.
— Знаете, чем пахнет предательство, Козловский? — я наклонился, впиваясь взглядом в его трясущееся веко. — Тухлой рыбой. Или вашим дешёвым одеколоном.