Телефон под подушкой завибрировал. Я рванулась к нему, как к спасательному кругу.
Сообщение:
«Забыл уточнить. Принесите кофе. Черный. Без ваших вишен».
Я задохнулась от смеха, уронив телефон на пол. Бублик прыгнул в сторону, возмущённо махнув хвостом.
— Без вишен, — повторила я, вытирая слезу. — Ну конечно. Потому что сам он — целый ураган с сахаром и шипами.
Легла обратно, прикрыв глаза. Теперь в голове кружились не страхи, а его ухмылка. И я поняла: завтра нарисую новую вишню. Прямо на его кофейном стакане.
Пусть попробует запретить!
От лица Максима
Утро впилось в виски тупой иглой. Я стоял перед зеркалом в гардеробной, держа в руке галстук, который трижды скользил с шеи, будто отказываясь участвовать в этом фарсе. На воротнике белой рубашки — алый след, как порез от невидимой бритвы. Помада. Дешёвая, липкая, въевшаяся в ткань.
«Прекрасный трофей, Волков», — усмехнулся я вслух, но голос звучал хрипло, будто провалялся всю ночь в дыму.
Девушка… Катя? Света? Надя? Не важно. Её смех был громким, руки цепкими, а желание угодить — таким навязчивым, что к полуночи я выставил её за дверь, швырнув пачку купюр вслед. Но след остался. Физический. И не только.
Я налил виски в кофейную чашку, глотая жгучую смесь. В окна пентхауса бился рассвет, окрашивая полосы в розовый. Красиво. Раздражающе.
— Соберись, — проворчал я, натягивая пиджак так, чтобы закрыть пятно.
Офис встретил меня тишиной, но в воздухе висело напряжение — как перед грозой. Секретарша, эта кукла в Prada, едва сдержала взгляд на моём воротнике. Её брови взлетели, но я прошёл мимо, не дав ей шанса на комментарий.
Кабинет пахло кофе. Её кофе. Чашка стояла на столе, пар поднимался ленивыми кольцами. Рядом — стикер с надписью:
«Без вишен. Но с сарказмом. Алина».
Я сорвал бумажку, смял в кулаке, но не выбросил.
— Войдите! — рявкнул на стук.
Дверь открылась, и она вошла. В платье цвета хаки, с растрепанными волнами волос и… с красной помадой. На губах. Настоящей.
— Вы звали? — Алина бросила взгляд на воротник, и уголок её рта дёрнулся.
Я ощутил, как пятно на рубашке внезапно стало пылать, как клеймо.
— Ваш кофе, — кивнул на чашку, игнорируя её намёк. — Напоминает болотную жижу.
— Зато без вишен, — она улыбнулась, подойдя ближе. Её духи — груша и что-то дикое — ударили в нос, перебивая запах моего позора. — Вам стоит сменить прачку. Или… — она наклонилась, будто рассматривая пятно, — ...научиться снимать рубашки аккуратнее.
Я схватил её за запястье, чувствуя, как пульс под кожей ускорился. Не от страха. От вызова.
— Вы играете с огнём, Соколова.
— А вы — с дешёвой помадой, — она высвободилась, оставив на моей ладони жар. — Но мой совет? — Она повернулась к двери, бросая через плечо: — Алый — не ваш цвет.
Дверь закрылась. Я разжал кулак — смятый стикер с её подписью прилип к потной коже.
— Чёрт, — прошипел я, ставя чашку на стол. Кофе расплескался, оставляя тёмные пятна на контракте.
Телефон завибрировал. Сообщение от Димы:
«Ночная бабочка долетела? Говорит, ты её чуть не сжёг взглядом на пороге».
Я швырнул телефон в стену. Экран треснул, но уведомления продолжали всплывать:
«Кстати, у Алины сегодня день рождения. Это так, если вдруг решишь подарить ей не только выговор».
Солнце ударило в окно, ослепляя. Я закрыл глаза, чувствуя, как мигрень плетёт паутину за веками. Где-то в этом аду была она — с помадой, которая не стирается. С эскизами, которые жгут. С взглядом, который...
Я потянулся к нижнему ящику, где лежала коробка с виски и пистолет. Достал бутылку.
«С днём рождения, Соколова. Вы заслужили ад».
Но вместо этого написал в чат:
«В мой кабинет. Сейчас».
И вылил кофе в орхидею.