Мы встречаемся взглядами. Мгновение.
Я ничего не говорю. Он тоже. Но между нами — буря. Тонкая, почти неуловимая.
— Кажется, сегодня будет… представление, — бормочет Джейден, наблюдая за залом.
— Вито собрал всех, — отвечаю я, затягиваясь сигарой. — Думаешь, он и вправду хочет объединения?
— Думаю, он хочет бессмертия. Через имя. Через свою дочь.
Я усмехаюсь.
— Тогда он выбрал правильного жениха.
— Или самого опасного, — шепчет Джейден.
Джей правильно подметил. Моя неполная семья состоящая из меня и моего сводного брата с его женой и двумя детьми, одна из известнейших, но скромных. Я не позволяю всяким прессам и репортёрам разглашать о моей семье хоть какую-либо информацию.
Свет гаснет, потом включается мягкое тёплое освещение. На лестнице появляется Вито Моретти. Смотрит на всех с высоты, как Папа Римский, собравший вокруг архангелов и демонов.
— Signore e signori... — начинает он
Вито произносил вступительную речь, что-то о союзах, чести, традициях.
Слова плавали в шуме фужеров, шелесте платьев и тяжёлом дыхании гангстеров, жён и журналистов.
Но я уже не слышал ни одного слова.
Потому что она появилась.
Наверху, на площадке лестницы, среди позолоты и бархата, стояла она — моя Виттория.
Мир затих. Воздух перестал двигаться.
Даже музыка умолкла, будто рояль сам замер, осознав, что всё, что будет играть после — ничто, по сравнению с её выходом.
Она ступила вперёд.
Медленно. Властно. Как будто спускалась не по ступеням, а по шейным позвонкам каждого мужчины в зале.
Белое платье — короткое, дерзкое, натянутое на каждую округлость её тела, как вторая кожа.
Оно цеплялось за изгибы бедер и едва удерживалось на груди, от которой невозможно было оторвать глаз.
Материя сверкала в софитах, как снег под фонарём — чисто, ярко, слепяще.
На её спине расправлены огромные белые крылья.
Каждое перо — чёткое, структурное, как лезвие ножа. На ногах высокие белые сапоги.
Она выглядела как ангел. Но мы оба знали — она была рождена не для небес. А для того, чтобы сжечь их к чёртовой матери.
Чёрные, тяжёлые локоны струились по спине, спускаясь до самых ягодиц.
Чистая, мрачная роскошь.
Цвет искушения.
Каждая прядь была проклятием, которым я хотел быть окутан вечно.
На её лице — холодная уверенность.
Губы — сочные, глянцевые, алые, будто она только что откусила вишню… или чью-то душу.
Глаза — выразительные, чуть прищуренные, с таким взглядом, словно она не идёт к жениху, а выбирает себе жертву.
На ногтях — яркий, хищный белый маникюр.
Каждое её движение казалось поставленным, как у актрисы, давно вышедшей за пределы сцены.
И вот — ветер из открытых окон заиграл с подолом её платья.
Он приподнял его.
И тогда я увидел её татуировку.
На левой ляшке, тонкими чёрными буквами:
ANGEL.
Ирония?
Предупреждение?
Подпись?
Всё сразу.
Зал замер.
Сицилийские доны, русская братва, старики из Нью-Йорка и Чикаго — все смотрели.
Но она смотрела только на меня.
Она спустилась, не торопясь, и остановилась на последней ступени.
Почти в упор.
Я шагнул вперёд. Джейден Сальваторе на мгновение отступил, позволив мне выйти на переднюю линию.
— Ты пришла, мой темноволосый ангел, — прошептал я, лишь для неё.
В её глазах — огонь.
В уголках губ — тень улыбки.
Да. И ты теперь в аду, Тициан Россо.
И я был.
Счастливо. Обречённо. До конца дней.
Вито прокашливается. Его жест — как щелчок: фоновые разговоры затихают, головы оборачиваются, кристаллы на люстрах звенят от тишины.
Он делает шаг вперёд, становится ближе к нам — под свет, который обрамляет его седые виски и строгий тёмный костюм.
— Signori e signore, — говорит он, голос звучит глухо, но твёрдо. — Сегодня мы собрались здесь не просто ради ужина, танцев или пустых тостов.
Сегодня мы объединяем наши семьи не только кровью дел, но и кровью рода.
Свет фокусируется на нас.
На меня — в чёрном костюме, с каменным лицом и льдом под кожей.
И на неё — мою невесту.
Виттория.
Ангел, заключённый в сделке дьяволов.
Она стоит рядом, словно статуя. Прекрасная. Безупречная.
Но я смотрю в её глаза — и не вижу ничего.
Ни гнева. Ни ненависти. Ни даже страха.
Пустота.
Опасная, разъедающая пустота.
Но я помню.
Я помню, как она кричала в трубку, когда я позвонил ей в тот вечер, после подписания.
— Ты СУМЕЛ это сделать? — орала она. — ТЫ КУПИЛ МЕНЯ? Как кусок мяса?
Я пытался объяснить. Хотел приехать — и приехал.
Но стоило мне ступить за порог, как в меня полетели вазы, книги, чёртовы туфли.
— Ты чудовище! — кричала она, рыдая.
— Ты не человек. Ты не можешь любить!
И, может быть, она была права.
Я слышал, как она плакала, как срывалась на слёзы, теряя голос: — Он продал меня. Родной отец. Я — ему не дочь. Я просто сумма в контракте!
Я стоял. Смотрел. Молчал. Потому что не было слов, которые могли бы стереть правду.
И вот она теперь здесь.
В белом. С крыльями.
Как ангел на витрине.
Что он с тобой сделал, Виттория? Что сделал я?
Она не смотрит на меня. Только прямо вперёд. Улыбается пусто.
Под вспышками камер, под взглядами сотен.
И всё это будто спектакль. Только актриса внутри мертва.
Я слышу, как Вито произносит:
— Через две недели состоится официальная церемония. А сегодня... мы объявляем об их помолвке.
Аплодисменты.
Тяжёлые, глухие, как удары по гробу.
Свет бьёт в глаза.
Я наклоняюсь к ней — для поцелуя в щёку, как положено.
Она не отшатывается. Не вздрагивает.
Но не отвечает. Ни взглядом. Ни движением.
Она просто стоит.
И в этом — её крик.
Ты всё ещё ненавидишь меня, да, Виттория?
Ты думаешь, я монстр. Может быть, я им и стал.
Но ты — моя.
И если мне суждено быть чудовищем…
То ты будешь жить в моём замке. До конца времён.