Он не спешит пить. Только смотрит на меня, затем на стол, потом — в сторону окна, куда ушла Витта.
— Знаешь, — начинает он, — когда я был моложе, я думал, что семья — это слабость. Особенно когда ты в нашей игре.
Он делает паузу. Его голос глубокий, будто каждое слово проталкивает в пространство.
— Но теперь понимаю — это власть. Самая живая, самая цепкая. У кого есть что терять — тот дерётся за это как зверь. И ты, Тициан, теперь среди тех, у кого есть, что терять.
Я не отвечаю. Просто смотрю прямо на него. Ни малейшего признака дискомфорта. Ни одной трещины. Это важно — особенно с такими, как он.
— Твоя невеста... — произносит он спокойно. — Хороший выбор. Она живая. Гордая. Мягкое мясо — быстро режется, а она — острые края. Такие невесты — как огонь. Но за ними нужен глаз да глаз.
— Не беспокойся, — отвечаю. — Моя невеста под надёжной охраной. Моей.
Морозов смотрит на меня, и впервые на его лице появляется не усмешка, а едва заметный кивок. Уважение.
Он берёт стопку, поднимает и… не чокаясь, резко выпивает. Молча. Как делают те, кто не ищет тостов, только смысл.
— Я не для сплетен здесь, Россо, — говорит он, опуская стекло на стол. — Я хотел лишь сказать тебе одно: Коза Ностра становится мягкой. Деньги, кокаин, клубы… всё это дым. А дым рассеивается. А вот люди — настоящие, голодные, верные — их нужно искать. И находить. Я хочу знать, ты из таких?
Я слегка склоняю голову:
— Ты уже знаешь ответ. Иначе бы не тратил время.
На его лице на миг появляется широкая ухмылка. Не театральная — настоящая.
Он протягивает мне руку через стол — твёрдую, крепкую. Я отвечаю таким же рукопожатием.
— Мне нравится твоя хватка, Россо, — бросает он. — Надеюсь, ты не разочаруешь нас.
— А вы — нас.
Я поворачиваюсь и ухожу от стола уверенно, с прямой спиной и без оглядки. Позади доносятся короткие реплики, сдержанные смешки, тяжёлый русский говорок. Я знаю: братва обсуждает не мои слова. А мою невесту.
Поднявшись чуть выше по лестнице, я останавливаюсь у перил. Зал освещён роскошным светом, гости кружат между столов, официанты носят подносы, вспышки камер слепят время от времени.
Но я вижу, куда смотрит Морозов.
Он сидит, чуть склонившись, и его взгляд поднят вверх.
Он не смотрит на небо.
Он смотрит в окно её комнаты.
Он знает, где она.
Я не отвожу глаз. Не прячусь.
Мы оба хищники. И оба это знаем.
Я просто стою и наблюдаю.
Холодно. Спокойно.
Словно уже просчитываю, с какой скоростью его голова может повернуться в мою сторону, если я подниму руку.
---
Виттория
Я лежу на шелковых простынях, тяжело дыша. Сердце бьётся быстро, будто я пробежала марафон, но всё, что я сделала — это поддалась. Себе. Мысли. Его взгляду.
Морозов.
Он смотрел в окно, как будто знал, что я здесь. Что я смотрю в ответ. И не отрываюсь.
Он видел, как я краснела. Он видел, как я дрожала.
И он продолжал смотреть.
Я прикрываю глаза, сжимая в себе бурю.
Что это за игра? Почему от одного его взгляда мне кажется, что весь остальной мир — просто фон, пустота?
А ведь я выхожу замуж.
Совсем скоро. За человека, которого я не выбирала.
Человека, которого вообще не знаю.
Не важно, что Тициан когда-то держал меня младенцем на руках.
Что он показал мне мои первые цветы — простые, пыльные, но такие яркие для шестилетней девочки, которая до этого видела только серые стены и холодные полы особняка.
Это было давно.
А потом он исчез. Надолго.
Слишком надолго, чтобы считать себя частью моей жизни.
Прошёл всего месяц с тех пор, как он снова появился в Италии. В моём городе. Милан. Город солнца, крови и мафии.
И сразу же — за моей спиной — он попросил моей руки. А мой отец… мой дорогой, хладнокровный отец — он даже не моргнул. Просто продал меня.
Как товар. Как вещь.
“Таков порядок.”
“Ты должна гордиться.”
“Он мужчина — сильный, богатый, влиятельный.”
А мама?
Боже, мама...
Мама улыбается. Она восхищается Тицианом.
“Теперь у тебя будет муж, который умеет защищать.”
Нет, мать.
Теперь у меня будет муж, который убивает людей.
Который живёт на чужой крови и грязных деньгах.
Который, возможно, когда-нибудь прикажет убить и меня — если я сломаюсь, если стану неудобной, если просто надоем.
И всё это…
Потому что я — дочь Моретти. И никому нет дела до моего до жути юного возраста.
Я кладу руку на живот, пытаясь унять внутри странное напряжение, которое не отпускает. Как будто всё, что происходит — сон, затянувшийся кошмар с красивыми платьями и холодными поцелуями.
Я хочу быть свободной.
Я хочу выбирать.
Я хочу чувствовать, а не быть вещью на витрине.
Но больше всего, я не хочу, чтобы тот, кто смотрит на меня из темноты, стал ещё одним монстром, от которого придётся спасаться.