Влечение близко
Виттория
Дверь скрипит тихо.
Я не шевелюсь. Даже не поворачиваю головы.
Ткань платья слегка шелестит, крылья смяты под спиной, а я всё ещё лежу на кровати как выставочный манекен. Вся в белом. Невеста.
Он входит.
Шаги лёгкие, чуть небрежные.
Останавливается у порога, и я чувствую его взгляд. Он осматривает меня — медленно, без слов.
Потом я слышу лёгкий смешок, ленивую, почти ленящуюся улыбку, которую я когда-то любила.
— Где ты был? — спрашиваю, не глядя, смотря в потолок, словно он там, а не в нескольких шагах от меня.
Он не отвечает.
Просто подходит ближе. Кровать прогибается под его весом. Он ложится рядом, как будто всё ещё имеет на это право. Как будто ничего не изменилось.
Его ладонь касается моего плеча, потом скользит по руке. Он целует мою шею, затем ключицу. Его губы мягкие, знакомые, но я не двигаюсь.
Я лежу, как кукла. Как пустая оболочка.
Тело дышит, но душа где-то… где-то заперта в стеклянной клетке.
Он замечает это. Останавливается, тихо шепчет:
— Что случилось? Я скучал по тебе, Витта.
Голос его — тише, мягче, чем раньше.
— Я хотел прийти. Правда. Но… были проблемы. Особые. Не мог появиться.
Я поворачиваю голову к нему. Мой взгляд пустой, но голос твёрдый:
— Трус. Ты трус, Прикетт. Боишься Тициана, да? Боишься показать, что всё ещё хочешь меня?
Он отводит взгляд на секунду, и я вижу, как в его лице что-то дрогнуло.
— Ты даже не подошёл ко мне за эти дни, — продолжаю я. — Пока я кричала, плакала, рвалась, проклинала всех, ты был где? Спрятался?
Он молчит. Только смотрит на меня. Я чувствую, как снова приходит злость.
— Ты, как и все они, видишь во мне просто чью-то вещь? Добычу, которую выиграл другой?
Он опускает голову, лоб к моему плечу. Говорит тихо:
— Нет, Витта. Я… просто не знал, как бороться с Тициана. Ты не представляешь как он опасен, несмотря на то что мы друзья. Он уничтожает тех, кто переходит черту.
Я закрываю глаза.
Слишком поздно. Слишком слабо.
— Уходи, — шепчу я. — Я устала быть игрушкой.
---
Я захлопываю за собой дверь и, не оборачиваясь, иду по коридору. Платье всё ещё идеально сидит на мне — чистое, белое, словно я и не лежала в нём в истерике. Белые крылья слегка шуршат за спиной, привлекая на себя взгляды гостей, когда я, наконец, спускаюсь вниз по лестнице.
Зал снова наполняет меня давлением. Смех, тосты, вспышки камер, сдержанные взгляды старых криминальных лиц и их ухоженных жён. Всё это — как глянцевая обложка лжи.
И я — часть этой картинки.
Официант проносит мимо поднос с шампанским — и я, не задумываясь, беру один бокал. Он удивляется, но не смеет ничего сказать. Я делаю глоток. Прохладные пузырьки обжигают язык, и это приятно — почти как наказание.
— Виттория! — голос отца раздаётся справа. Его тон — холодный, сдержанный, но в глазах сверкает раздражение.
Он подходит быстро, как будто я ребёнок, решивший сбежать от присмотра.
— Ты внезапно исчезла. Где ты была? — спрашивает он, поджав губы.
— Ты даже не предупредила, это неприемлемо.
Он смотрит на бокал в моей руке и морщится.
— И не пей слишком много. Ты — не какая-нибудь светская девица. Ты — Моретти.
— Веди себя как леди, ты поняла? Репутация семьи — это не то, с чем можно играть.
Я делаю ещё один глоток и спокойно смотрю ему в глаза.
— Я только отошла подышать. Ты же не хочешь, чтобы твоя "инвестиция" потеряла блеск, правда, папа?
Он напрягается, и на секунду в его взгляде появляется что-то... очень знакомое. Как у Тициана, когда его что-то выводит из себя. Но прежде чем он успевает ответить — рядом появляется он.
— А вот и гость, которого я хотел тебе представить, — внезапно оживлённо говорит отец. — Александр Морозов, глава российского… партнёрского объединения. А это — моя дочь, Виттория.
Я поворачиваюсь и встречаю его взгляд.
И сердце снова пропускает удар.
Он выше большинства мужчин здесь. Широкоплечий, с твёрдой, властной осанкой. На нём — чёрный строгий костюм без излишеств, всё выверено до миллиметра: ни одной складки, ни одного лишнего движения.
Короткая стрижка, подчёркивающая форму головы. Высокий лоб. Скулы чёткие, подбородок — резкий, будто выточен. Губы — сдержанные, почти суровые.
Но самое страшное и завораживающее — это глаза.
Серые. Глубокие. Пронзающие.
Словно рентген, будто он видит не платье, не крылья, не улыбку — а мои слабые места внутри.
— Синьорина Моретти, — говорит он с лёгким акцентом, и голос у него не просто глубокий, а обволакивающий, почти гипнотизирующий. — Рад, наконец, познакомиться лично.
Я отвечаю лёгким кивком, как положено.
Но внутри… я чувствую, как на секунду ослабевают колени. И всё же — я смотрю прямо в ответ.
Пусть знает: я не слабее мужчин, с которыми он привык играть в свои русские игры.
— Синьорина Моретти, — говорит он снова, чуть наклоняясь вперёд, — должен признать… ваше появление здесь — не просто эффектное, а... как удар по дисциплине.
Я едва заметно моргаю.
Отец улыбается — ровно, дипломатично, и даже кивает в ответ:
— Моя дочь всегда знала, как произвести впечатление. И в этом мы с ней не спорим.
Но Морозов всё ещё смотрит только на меня. Губы изогнуты в тонкой, почти незаметной полуулыбке.
— Когда женщина умеет сочетать белое с крыльями — это уже искусство, — продолжает он чуть тише, — …но куда интереснее то, что прячется под белым.
Я замираю.
Секунда — и всё внутри сжимается, будто от лёгкого удара в солнечное сплетение.
Он сказал это таким тоном, что никто, кроме меня, не уловил второго смысла. Это не о платье. Это не о стиле.
Это было о мне.
О том, что он смотрел в окно.
О том, что он видел.
О том, что он знает.
— Очень смело для столь многолюдного вечера, — отвечаю я холодно, сдерживая дрожь под кожей.
— Надеюсь, вы не всегда говорите женщинам подобное при их отцах.
Отец смеётся, хлопает Александра по плечу:
— Ах, господин Морозов у нас человек с юмором. У него острый язык — в этом весь он!
Александр чуть склоняет голову в мою сторону, и я вижу, как его глаза чуть сузились.
Он знает, что я всё поняла.
И он доволен этим.
Как будто между нами промелькнула первая искра.
Опасная.
Нежелательная.
Но… живая.