Язык мой работает - уже хорошо. Хотя, я считаю, ему можно найти куда как лучшее применение.
- А меня безумно, прям до усрачки, тянет к тебе, - наклонившись еще ниже, продолжаю я, - Да, накосячил, признаю. Чертовы дела выдернули в Москву, и я замотался. Потом, как дурак, момент оттягивал, хотел аки молодец красный перед очами твоими появиться - вот он я, красавец! Пользуйся!
- Но что-то определенно пошло не по плану? - рассеянно спрашивает Ника, снова упираясь своей ладошкой в мою грудь, - Не такой уж ты и красавчик, Лев Маркович. Страшный, бородатый, злой.
- Ну да, я такой. Но ведь я завожу тебя, скажешь - нет?
Черт, краснеет, как девочка. Снова злиться и возмущается. Забавно!
- Да, ты прав, - закусив губу, признается она, - Заводишь. Но я не вижу смысла! Ну зачем я тебе сдалась? Мало тебе, что ли, других баб? Уволь, не поверю, что ты из категории моногамных и трепетных мужчин.
- А я и не утверждаю обратное. Но ты и правда хочешь слушать о других женщинах? Только честно?
- Конечно, нет. Но…
- Так может… - я наклоняюсь и шепчу Нике прямо в ухо - тихонько и проникновенно, - Ну его? Ты ведь хочешь кончить? Снова? Я могу это устроить…
Я мягко оглаживаю округлое и мягкое бедро, одновременно задирая подол платья. Ника тут же отзывается - прикрывает глаза, сладко стонет и слегка изгибается.
- Ну так что? Хочешь? - провокационно спрашиваю я, легонько целуя Нику в уголок губ, - Скажи, что хочешь!
Черт, скажи же уже! Иначе я, как подросток, спущу себе прямо в брюки!
Ника кривится, морщиться и отворачивается. Вот же упрямая коза!
Однако совершенно не сопротивляется, когда я, плюнув, начинаю стягивать с нее платье. Вижу охрененно секусальное красное кружевное белье - идеальный, до безумия красивый комплект. Уже знакомые трусики выгодно подчеркивают крутую линию бедра и округлый мягкий животик. Полная грудь идеально лежит в полупрозрачных чашечках и гордо смотрит вверх твердыми сосочками, так и просясь в ладонь и в рот.
И я, одним движением задрав бюстгальтер вверх, я с наслаждением обхватываю грудь пальцами, а сосок - губами. Втягиваю в себя, облизываю языком - жадно, шумно, ловя наконец-то безумный кайф.
Как, впрочем, и моя девочка. Она стонет - протяжно и сладко - и порывисто обхватывает мою голову своими руками. Притягивает. И сама же целует - жадно и голодно, будто вечность мужика не пробовала.
Черт с ним. Посчитаем это за согласие. В конце концов, мне ничего не стоит доставить малышке удовольствие, чтобы потом, наконец-то смирившись, она смогла признаться и себе, и мне в том, что бежать и отступать, по сути, уже некуда.
50. Вероника
Пиликанье кухонного таймера вырывает меня из приятнейшей посторгазменной неги, и я невольно скулю, совершенно не желая не то, чтобы двигаться - мне даже глаза лениво открывать. Я как лежала - на спине, раскинув ноги и руки в желеобразном состоянии, и в не совсем ясном сознании, - так и осталась, недовольно поморщившись.
- Лежи, - усмехается Самойлов, легко перекатываясь на край постели и поднимаясь на ноги.
Нет, все-таки я приоткрываю один глаз, чтобы поглядеть на крепкую и поджарую мужскую фигуру, в полном неглиже удаляющуюся из спальни в сторону кухни.
Ему хотя б трусы надеть, а то сверкает, понимаешь, ягодицами - крепкими и сочными, как орех…
С другой стороны - почему бы и нет?
Тело у моего юрьевского чудовища - закачаешься, хотя вроде и не молодой парень, так что может себе позволить. Вот и красуется, зараза.
Да я и не против. Особенно когда после продолжительных постельных игрищ тело приятное ноет и мышцы до сих пор слабо, но подрагивают.
Оно и понятно - судя по таймеру, полтора часа чудовище надо мной измывалось. Измывалось нежно и напористо - с поразительным усердием и умением вытворяя такие штуки, что… Ах! От одних воспоминаний сводит низ живота и бедра!
И хотя через нечто подобное я уже проходила, невольное сравнение с Махловским, с которым и 20 минут считалось за марафон, все-таки приходило на ум. Как оказывается, важны не только елозенья туда-сюда, да с пяток поз, но и понимание любовника, в какой момент и когда можно притормозить, давая возможность понежится на волнах удовольствия и изысканных ласк, а когда - нестись вскачь, будто торопясь на последний поезд.