- Самойлова? - пожилая женщина удивленно распахивает лишенный большинства зубов рот, но глаза уже полны узнавания, - Правда что ль? Ты? Да не может быть! Деточка, как ты выросла-то!
Поспешно семеня, бабулька ринулась ко мне со своего двора. Дрожащей рукой открыла калитку, подошла ко мне и, остановившись лишь на секунду, обхватила и крепко-крепко прижалась.
Старушка не только состарилась. Но и ссохлась. Я точно помню, что разница в нашем с ней росте была небольшой. Но сейчас она едва доставала мне до плеча, и я как можно бережнее обхватила ее руками, боясь сломать или сделать больно.
- Вероника! - всхлипнув, говорит мне баба Шура, - Никочка! Самойлова! Красавица! Откуда?
- Откуда и все, - грустно отвечаю, откидываясь назад и внимательно вглядываясь в лицо старушке, - Вот, про деда узнала. Приехала.
- Так ведь добрый месяц прошел уже, - осуждающе покачала головой женщина. - Но хорошо, что приехала, умница! Жаль мне, что Виталя ушел. Ну, мы все когда-нибудь там будем, рано или поздно… Хорошо, что приехала… Но как же ты изменилась, Самойлова! Похорошела! Только худенькая какая-то! Ты же в Москве жила, да? Совсем себя истощала, голубушка!
Я прыснула. Ваши бы, баб Шура, слова, да Паше в уши! Это я-то - и отощала?
- Пойдем, рыбонька, пойдем со мной! - вдруг торопливо говорит женщина, хватает за руку и ведет за собой в сторону дома, - Расскажешь, что как, покушаешь, с дороги поди проголодалась… Пойдем, милая…
Во дворе старушки ненамного, но все же лучше. Видимо, помощников у нее тоже не очень - кое-где забор опал, бурьян кусками сидит, но уже пустующие грядки полосами разрезают участок. В доме оказывается не грязно, но захламлено. Несет сыростью и тем особым застывшим запахом, характерным для помещения, в котором живет пожилой человек. Немного тянет медикаментами и кислятиной квашенной капусты. Но ностальгия накатывает мгновенно - мы с дедом часто захаживали к ней, ведь баба Шура давно была вдовой, а дети с внуками навещали ее всегда ой как редко. А сейчас и подавно не приезжали.
Мне снова стыдно. Уже за них. Потому что по сути я - такая же.
Старушка тащит меня на кухню. Здесь все по-прежнему. Только обветшала немного мебель, но холодильник новый и печь сверкает свежей побелкой. Ряды древней, особой, чугунной посуды также заставляют собой полки и простую деревенскую скамью, а в углу - иконки и даже свеча горит.
- Садись, Никуш, садись, - суетится бабулька, подталкивая меня к столу.
Садясь на не очень крепкий стул, я одновременно расстегиваю куртку и разматываю тонкий шарф. И продолжаю рассматривать местный антураж.
Тюль не очень свежий. Но на подоконнике - многочисленные горшки с геранью. На столе не тканевая, как раньше, а пластиковая скатерть в крупные яркие цветы. Посередине - стеклянная сахарница с налипшими желтыми кусками да простая пластмассовая салфетница. Столешница кухонного гарнитура заставлена банками и металлическими коробками родом из совка - с надписями “Мука”, “Пшено” и прочим. Раньше им место было в шкафу, за дверцами, но с возрастом, разумеется, пожилой женщине стало все трудней и трудней тянутся за ними, вот и выставила всё наружу.
Вижу старую деревянную хлебницу ручной работы. Возможно, ее еще мой дед делал. И неизменный чайный гриб в большой банке. Классика, блин, жанра!
Глянцевые обои под плитку кое-где отклеились. Но на стене, как и раньше, большие часы с кукушкой и картина барского богатого стола с запеченным поросенком в центре внимания. Страшная безвкусица, но без пыли. Любит бабаба Шура почему-то эту картину, только ума не приложу - за что.
Баба Шура суетливо копошится. Ставит на плиту чайник, достает посуду и пиалы с вареньем и медом. И добавляет на стол стеклянный графин не то с ликером, не то с наливкой. Но я склоняюсь все-таки ко второму варианту.
Быстрее, чем я успеваю отговорить старушку, та накрывает на стол. Вареная картошка, сало, лук, соленые огурцы и даже запеченую тыквенную кашу, щедро сдобренную маслом. Мое сопротивление безнадежно смято неожиданно сильным и упрямым голосом старушки, и я послушно принимаюсь за еду, слушая ее бурчание.
Совершенно не злобливое и не обиженное.