— У сотрудника Управления нет пола, Майя Александровна, — наклоняюсь к столу и смотрю прямо на нее.
— Я…
— А еще у него нет цвета волос, разреза глаз и размера груди. Понимаете, о чем я?..
— Ренат Булатович, — растерянно качает головой.
— Вы можете сколько угодно обсуждать мой шовинизм с подружками, но здесь, — оглядываю свой кабинет, — здесь я работаю, чтобы получать результат. А я вижу, что ваши волосы пшеничного цвета, у вас изумрудно-зеленые глаза и третий размер...
— Второй, — она откашливается, густо краснея. — Возможно, пуш-ап…
— Оставьте эти подробности.
— Ренат Булатович, я не с того начала. Прошу прощения. Подполковник, я сделаю все, чтобы остаться в рабочей группе. Слышала, многие хотели бы поработать именно с вами, хочу воспользоваться шансом и понять, не врут ли они.
— Врут.
— Хочу составить собственное мнение. Сделаю все, что вы скажете. Могу использовать линзы, остричь волосы и носить мешковатую одежду.
— Для начала смените туфли, — киваю на ноги.
— Спасибо, — выдыхает с облегчением. — Спасибо, я вас не подведу.
— По статистике, так говорят все, кто потом совершает самые глупые ошибки.
— Разрешите идти?
— Идите, Майя. Завтра в девять. Не опаздывайте.
— Спасибо! До завтра.
Убрав документы в сейф, снимаю ветровку и тоже иду на выход. В машине долго смотрю прямо перед собой — на забитую автомобилями парковку. Ехать домой, как и засыпать там, чтобы испытать очередное утреннее пробуждение, больше похожее на русскую рулетку, нет никакого желания.
Добравшись до бара, глушу двигатель и убираю ветровку назад. Между пассажирским сиденьем и дверью что-то отсвечивает. Поднимаю блокнот, усеянный блестящими стразами.
«Мои песни. Автор-исполнитель Эмилия Литвинова».
Детский сад.
Записей мало, если не считать банальных девичьих — про любовь. Наверное, к одному из ляхов.
Интересно, кто?.. Долговязый, с которым она отжигала с самого утра в туалете ресторана, или тот, хмурый, в татуировках?
А может, абхаз?
Или все трое?
Блядь…
Сжав зубы, листаю дальше.
Последний стих, датирован вчерашним днем.
«Моей Маме»
В часы безмолвия, как тихий шепот сна,
Смотрю на звезды, ищу в них твою тень.
Моя душа — разлитая река,
Где каждый всплеск лишь посвящение тебе.
Ты для меня как солнце за горой,
Что светит, но мне не суждено его коснуться.
В лучах хочу я обрести покой,
Но жизнь не позволяет нам схлестнуться.
Среди чужих объятий и морей
Ищу тепло твоих прекрасных рук.
И в песнях я хочу еще сильней,
Создать твой образ
Из мыслей, звуков, букв…
А весьма неплохо.
Покрутив блокнот, убираю его в бардачок и, пока иду от стоянки до бара, раздумываю, как должно быть сложно девочке расти без матери. Возможно, именно отсюда эта странная манера одеваться и глупое желание разговаривать со взрослыми мужчинами на темы ниже пояса.
— Камю? — спрашивает бармен. — Здравствуйте. Давненько вас не было.
— Все верно, Виталий, — киваю, занимая высокий деревянный стул.
Два глотка любимого французского коньяка — и по телу взамен напряжения разливается усталость. Глядя в одну точку, то и дело мыслями возвращаюсь к прочитанному. Истинная несправедливость — смерть, но, когда ты уже взрослый, как-то учишься с этим справляться.
— Привет, — слышу знакомый мягкий голос сбоку.
— Привет, — отвечаю, усмехаясь и заливая в себя оставшийся в стакане коньяк. — Повтори, — обращаюсь к Виталику.
— Как дела в филармонии? — спрашивает Алена, грациозно усаживаясь рядом.