Не знаю, чувство ли это вины за вчерашнее или, как любят говорить сослуживцы, хваленая чуйка, но рука сама тянется к внутреннему карману пиджака.
— Давид, привет, — отсчитав три гудка, ровно здороваюсь.
— А… Ренат, приветствую.
— Что у тебя с дочерью? — решаю обойтись без прелюдии. Не до того.
— Да странность какая-то, телефон недоступен. С утра еще разговаривали, а теперь пропала. Еще и с банковской карточкой. Удавил бы.
Постукивая рацией, слежу за видеозаписью на экране. Взгляд снова привлекает девчонка в сарафане. Стройные, загорелые ноги и аккуратная талия вдруг кажутся знакомыми.
Резко привстав, разворачиваю экран к себе и ставлю на перемотку.
Снова и снова.
— Ренат, — недовольно зовет Давид спустя несколько минут. — Ты где там?
Наконец-то увидев нужное мне лицо, вдруг чувствую резкую нехватку воздуха.
— Карта какого банка была у Эмилии с собой? — выбираюсь на улицу и останавливаюсь.
Дождь лупит по лицу, ловко проникает под воротник рубашки.
— Банка «Капитал». Так… а почему была? Ты что-то знаешь. Эта клуша потеряла карту?.. Вот я ее…
— Литвинов! — рявкаю так, что омоновцы оборачиваются.
Со старшими по званию так не общаются, но я в состоянии аффекта.
— Ты новости вообще не смотришь?
— Да какие тут новости… Глухая деревня.
— Банк «Капитал» сейчас в оцеплении. Тридцать пять человек в заложниках, — сообщаю нерадивому папаше.
— Твою мать…
Мы оба замолкаем.
— Она там? — голос Давида становится напряженным. — Ты ее видел?
— Там. Видел.
— Блядство. Ну что за блядство?.. Как же так?
— Я одного не понимаю, какой, на хрен, банк? Ты же знаешь, что уровень опасности красный?..
— Да откуда я… Ох…
— Ренат Булатович, газ привезли, — обращаются сбоку. — Мы начинаем подготовку.
— Подождите, — отвечаю и, не прощаясь, сбрасываю звонок.
Снимаю пиджак. Рубашка тут же становится насквозь мокрой от дождя. Широким шагом иду к генералу, который встречает меня с легким недоумением на лице.
— Штурм отменяется.
— Что значит «отменяется», Ренат?
— Я сам туда зайду. Один.
Глава 13. Эмилия
«Жертва благоухает так, что ее аромат непременно хочется вкусить. Не будь жертвой, Эмилия», — часто говорил мне отец.
Помня об этом, единственное, чем я занимаюсь на полу в отделении банка, — отгоняю липкий страх, стараясь не паниковать. Паника, трусость, неумение себя контролировать — вот чем пахнут самые настоящие жертвы.
А Искорка дрожит так, что не почувствовать это сложно, поэтому я сжимаю ее ладонь еще сильнее.
Придурок, который взял нас в заложники, мне противен. Он что-то кричит о своем родном брате, периодически стреляет в потолок так, что стены и пол под нами дребезжат, и всячески запугивает ни в чем неповинных людей.
Я все стараюсь пропускать мимо ушей.
Не вникать. Не думать. Ждать помощи.
Этому тоже учил отец, отдавший большую часть жизни службе в Управлении. По факту семьи у нас не было. Так… фикция. Еще и потому, что отец — ужасный однолюб. Маму он любил по-настоящему, больше ни к кому так и не смог проникнуться, хотя догадываюсь, что женщины были.
— Полчаса у вас. Брата хочу видеть.
С сотрудниками полиции террорист общается по личному телефону одного из менеджеров банка. Требует, угрожает, что начнет убивать заложников. По одному каждый час. Услышав это, в зале раздается душераздирающий женский плач. Кто-то не выдерживает.
— Заткнулись все! — орет ошалевший придурок. — Языки всем отрежу!
Не вникать в такое сложно. У страха вырастают длинные скользкие щупальца, противостоять которым могут только самые отчаянные.
Я вспоминаю какие-то слова и начинаю петь про себя.
Что-то вроде:
Нас бьют — мы летаем от боли все выше,
Крыло расправляя над собственной крышей.
Нас бьют — мы летаем, смеемся и плачем,
Внизу оставляя свои неудачи[1].