Мне хотелось напомнить что именно представляет она сама, окунуть с головой в прошлое, выложить все начистоту. Однако я уже давно поняла, что ничего хорошего это не принесет. Она как стояла на своем, так и будет стоять дальше. Ее не изменить.
Я много раз пыталась, надеясь на чудо. Но даже если чудеса и случаются, то явно не с ней.
— Лишь бы не по твоим, — огрызнулась. Меня начинал утомлять разговор с матерью. Ясно. Что ничего хорошего от него ожидать не стоило, но я не думала, что мне будет настолько неприятно с ней беседовать. Каждое слово, сказанное ей, давалось с огромным трудом. Мне было неприятно слышать ее, отвечать ей. Я себя за это ругала, все же она была моей матерью, но ничего не могла поделать.
— Этого не будет.
— Подготовь вещи сестры, чтобы при отъезде ничего не забыли. — произнесла я, как будто и не слышала Алисиного отказа. Собираясь все сделать по-своему. — Тебе все равно нет дела до Авы. А со мной она будет под постоянным присмотром.
— Между съемками в голом виде? — сыронизировала Алиса.
— Я уже давно не снимаюсь. Теперь я занимаюсь другим, — начала терпеливо объяснять.
— Чем интересно? Продаешь плакаты со своим изображением на улице?
— Нет, — мне хотелось стукнуть свою мать за черствость, грубость и полное отсутствие родительских чувств к своим детям. Я не стала бы заводить разговор об Аве, если бы знала, что сестра нужна Алисе. Но ведь это было не так. Мать сопротивлялась лишь из вредности. Я это знала, а потому даже не прислушивалась к ее мнению.
— А чем же? — все же ей было любопытно выяснить детали.
— Я уже много лет руковожу фондам помощи жертвам сексуального насилия.
Теперь вот вплотную занялась этим.
На другом конце провода услышала вздох изумления. Надо же, я все же смогла удивить свою мать.
— И почему ты выбрала именно это? — сдавленным голосом спросила у меня Алиса.
Я бы все отдала, что видеть глаза матери перед собой, но приходилось общаться посредством телефонной связи. Впрочем, может быть это было и к лучшему.
— А ты не догадываешься? — меня так и подмывало высказать все что накопилось за долгие годы.
— Ты всегда была жалостливым ребенком.
— Алиса, да открой ты, наконец, глаза. Сколько можно прятать голову в песок.
Неужели ты никогда не догадывалась что делал твой разлюбезный муж с твой дочерью? — выкрикнула я в трубку.
— А что он делал? — ее голос практически звенел. — Он любил тебя как родную, а ты на него клеветала. Постоянно. В детстве клеветала и сейчас вновь пытаешься очернить его имя. Как тебе не стыдно? К какому заключению ты меня пытаешься подвести? Иси был хорошим мужем, а еще лучшим он был отцом. А ты, ты всегда была лживым ребенком. И я даже не хочу слушать что ты пытаешься мне сказать, — возмущенно заявила Алиса.
В глубине меня нарастало возмущение небывалой силы. Теперь я даже обрадовалась, что Алиса находится далеко от меня, иначе я бы не знаю что сделала.
Гнев душил меня, не позволяя произнести даже слова. Пришлось дожидаться когда он хоть немного схлынет. Я несколько раз вздохнула, приводя себя более менее спокойное состояние.
— Ты почему замолчала? — раздалось в трубке.
— Значит, о покойниках либо хорошо, либо ничего? Так? — спросила у Алисы. — Ну, и оставайся жить со своими розовыми очками, через которые ты не видела очевидного. Пусть все что творил со мной Иси остается на твоей совести. Почему-то я теперь даже уверена, что ты все знала о деяниях своего мужа, что он на протяжении длительного времени насиловал меня, а ты предпочитала закрывать на это глаза.
В трубке раздалось возмущенное:
— Это клевета. Ты лжешь. Ты с детства была фантазеркой. Только тогда это были милые фантазии о котиках, а теперь ты докатилась о осквернения памяти прекрасного человека, который не может ничем ответить на твои выпады, — с пеной у рта кричала Алиса в трубку. Пены я не видела, но могла предположить, что это так и было на самом деле.
— Прекрасно, — выдавила из себя. — Продолжай жить в своем кукольном домике, дорогая мамочка. Я жалею, что не могу этого изменить, — произнесла устало. Что-то доказывать и в чем-то убеждать не стала. Не хотела тратить душевные силы. — Я прилечу через неделю. Будь добра, сделать так как я сказала. Если нет, то я пойду на телевидение и расскажу историю своей жизни. Даже если мне не поверят, то шороху я наведу знатно. Вовек не отмоешься от позора. А на памяти твоего драгоценного Иси навсегда останется клеймо насильника. Уж поверь, я смогу убедительно рассказать на публику как все было. Мне не привыкать обнажаться на людях, — сдала свой последний козырь.