Годайме Хокаге… Но… как же… Цунаде-сама? Мамина наставница, она должна была стать Пятой…
****
Шисуи устал от тьмы.
Глаза болели не так сильно, как в день битвы с Орочимару, но все еще немного пекли. Тем не менее, срок, прописанный Кирэй, истек, и Шисуи позволил себе снять повязку. Он отложил мокрый компресс и протектор на край умывальника, осторожно открыл глаза. Из зеркала на него смотрело усталое помятое лицо. С влажных слипшихся ресниц по щекам стекали капли настоя. На коже под глазами отпечатались полосы от компресса, а кончики волос, случайно попавшие под повязку, немного намокли и прилипли ко лбу.
Хорош Пятый Хокаге.
Шисуи казалось, что он выглядит жалко. В нем не было ничего особенного. Обычный парень, которому только перевалило за двадцать, настрадавшийся за свою короткую жизнь, но все еще немного наивный и восторженный. Он смотрел в глаза самому себе и видел ребенка, отнюдь не мужчину.
Только наедине с собой он мог распахнуть душу и рассматривать ее в глазах собственного отражения. Для остальных были маски. Маска шаловливого дружелюбия для Сарады и Саске. Маска твердого уверенного в себе капитана для подчиненных. Они, эти маски, были созданы настолько давно, что всплывали в нужный момент сами собой, автоматически. В нем видели опору. На него надеялись. Целая деревня была готова довериться ему, тогда как он сам все еще оставался в душе мальчишкой, которому приходилось изо дня в день решать недетские вопросы.
Глубоко в его сердце жила тьма. Она холодила душу и даже пыталась отравлять ядом, пробовала захватить над ним власть с самого детства, но Шисуи никогда не поддавался ей. Он умудрился подчинить свою тьму и заставить работать на себя.
Мир имел две стороны: светлую и темную. Человек, обитающий на светлой стороне, мог потерять голову, увидев грязную изнанку мира, сойти с ума, захлебнуться во тьме, погрузиться в нее без остатка, а тот, кто живет во мраке, не имеет права вершить судьбы. Шисуи же балансировал на границе. Тьма помогала лучше понимать мир и людей, питала шаринган и давала силу, а свет задавал ему курс.
Шисуи хотел научить тому же Саске и Сараду, но Саске слишком тяготел к мраку, а психика Сарады с каждым днем становилась все более нестабильной, он замечал это по ее мечущемуся затравленному взгляду. У девочки не было строгих ориентиров, только перфекционизм и излишне обостренная совесть, которая в сложившейся ситуации с путешествием во времени напоминала оголенный нерв. Сарада сомневалась в каждом шаге, боялась доверять своим инстинктам и желаниям. Правильность чересчур глубоко пустила в ней корни, но Шисуи знал: эту правильность можно расшатать. Сарада ходила по краю бездны, и ей было достаточно лишь одного легкого толчка, чтобы сорваться вниз, провалиться во тьму и погрязнуть в ней навсегда. За девочкой нужно было очень внимательно присматривать.
Если я стану Хокаге, у меня уже не будет столько времени на этих двоих.
Брови Шисуи сердито съехались к переносице, а в черном взгляде воспаленных глаз сверкнула твердая уверенность.
Но так я хотя бы сумею защитить их от Данзо.
****
Саске сидел на балконе и пялился в одну точку. Шисуи наблюдал за ним сквозь стеклянную дверь. Зрение было местами размытым — глаза все еще не восстановились как следует.
Чертов Мангеке.
Саске вдруг молниеносно выдернул кунай и швырнул в бетонный пол, будто видел что-то перед собой. Или кого-то.
Шисуи отодвинул створку двери и шагнул на балкон. Саске повернулся к нему. Шисуи прищурился, пытаясь сфокусироваться на нечеткой фигуре мальчишки.
— В кого ты целился?
Саске потупился.
— Кого ты видел? — не отставал Шисуи.
— Себя, — нехотя ответил Саске.
Шисуи застыл в дверном проеме, с грустью глядя на своего подопечного.
Саске тосковал по родителям и ненавидел брата всей душой. Вначале просто ненавидел и хотел отомстить, восстановить клан и имя Учиха. Собрать разбившиеся осколки счастливого детства и склеить из них светлое будущее в мире, где не будет Итачи. Тогда он еще не так боялся. Но с каждым годом страх крепчал, потому что появились люди, которых Саске не хотел потерять. Наруто, Сакура, теперь еще и Сарада… А с новой волной страха его захлестнула и новая волна ненависти, но уже не к Итачи, а к себе самому.