Долго же будет заживать.
Память прогуливалась где-то на задворках и все никак не возвращалась обратно. Серые стены. Мелкая металлическая дверца. Окошко в стене, через которое в помещение падал белый луч света, такой полный, что, казалось, его можно было потрогать. Наруто махнул рукой в его сторону, но пальцы ожидаемо прошли сквозь луч, ничего так и не ощутив. Красивая и разочаровательная иллюзия.
На костяшках запеклась чужая кровь. Наруто с интересом посмотрел на них, вспоминая события последних суток. Вечерняя бойня, затем он проспал в беспамятстве, измученный схваткой и печатью. Потом его отхлестали.
Он зарылся пальцами в волосы и поджал колени к груди.
Кажется, я разошелся…
«Мягко сказать, разошелся», — фыркнул Инь-Кьюби.
— Мы были в равных условиях, — вяло пробормотал Наруто вслух. — На них печати. На мне печать. Просто… люди.
«Только из вас двенадцати эту ночь пережил один ты и еще тот хилый…»
— Перестарался, — небрежно бросил Наруто. — Простите.
«Хорошо, что ты успел оправиться от яда. Он тормозил регенерацию».
— И что?
«Я насчитал у тебя в животе как минимум два ножа».
Внутренности и правда побаливали. Наруто задрал куртку вместе с футболкой и с удивлением осмотрел живот. На нем белели полосы свежих шрамов. С ночи успело немного затянуться. Он провел пальцами по коже, оглаживая эти шрамы, и перешел на розовый пунктир печати Муи.
Вот он… Мой проклятый поводок.
Наруто стиснул зубы.
Я не могу здесь задерживаться. Без меня хвостатых запечатают.
Он угрожающе нахмурился и сложил печать клонирования. Тело ошпарило восставшей огненной печатью. Наруто тихо заскулил, но долгожданный клон все-таки появился рядом.
Боль не утихала. Снова стало трудно дышать.
Дерьмо…
Наруто взвыл от боли и разодрал куртку. Ярость не питала его. Управляться с болью было сложнее, чем в состоянии аффекта во время давешней драки, и он все-таки не выдержал.
Клон с хлопком рассеялся.
****
Коноху накрыли тучи. Дождь заливал стекло, вода бурлящим потоком стекала сквозь щель под бортиком балкона. Ветер выламывал деревья. Сарада сидела на полу в гостевой комнате, которую ей выделили повзрослевшие родители, и смотрела сквозь стеклянную балконную дверь на разыгравшуюся снаружи непогоду.
Шинген полулежал у нее в ногах и дремал, завалившись горячей мягкой головой ей на бедро. Сарада едва дышала, боясь разбудить младшего брата.
Картина настоящего понемногу прояснялась, но на сердце все еще было неспокойно.
Мама относилась к ней как к давней подруге. Искры взаимопонимания между ними как между родителем и ребенком угасли за те годы, что Сарада пропустила из-за волны. Она все еще считала маму мамой, но вот вся материнская любовь Сакуры отныне принадлежала Шингену. Мама его выносила, выкормила и вырастила лично. Конечно, по сравнению с этими узами гипотетическая дочь из другой реальности казалась Сакуре просто гостьей.
А вот Саске смотрел на нее все так же. С того самого момента, как он узнал о ней правду, его отношение сменилось раз и навсегда в пользу отцовского, и время никак на него не повлияло.
За спиной послышались мягкие шаги. Это вернулся из Резиденции Саске. Одежда и волосы намокли под ливнем, но он не торопился переодеваться. Присев рядом на колени, он положил руку на голову Шингену.
Сарада уставилась на него во все глаза. Во взгляде отца было столько нежности, которую он не удосужился скрыть под маской пренебрежения, что она испытала невольную зависть к брату.
Шинген во сне дернул ногой и чуть сменил позу.
— Я ухожу, — шепнула Сарада.
— Я запрещаю.
Сарада поправила очки.
— Это не обсуждается, папа.
— Значит, ты все-таки узнала. — Саске убрал руку с головы сына и строго взглянул на нее. — Бросай эту затею, Сарада. Ты не можешь освободить его.
— Почему? — воинственным шепотом спросила Сарада.
— Потому что ты — шиноби Конохи. Ты подставишь всю деревню.
— Никто не знает о том, что я вернулась. Я могу сделать все чисто.
— Ему двадцать пять, — не выдержал Саске. — Тебе двенадцать.
— Двенадцать с половиной.
Конечно же, говорил тут про Коноху и шиноби, а сам думает совсем не об этом.
— Что ты с ним будешь делать?
— Не лезь в мою приватность.
— Имею право! — громким шепотом выдохнул Саске. — Я — твой отец.
Шинген заворочался снова и, проснувшись окончательно, проворчал: