Сержусь на него, на себя, на ситуацию в целом, где меня явно обдурили.
— Раньше никто не жаловался, — нагло ухмыляется псевдо-бойфренд, зачесывая длинную челку назад.
Отличное напоминание, что все это не по-настоящему.
— Ты ко всем присасываешься насильно? — я картинно вытираю рот, показывая, насколько мне все это не понравилось.
Да, тактика первоклашек "притвориться, что дёрганье косичек мне не нравится" в действии. Но как ещё спасти свое достоинство?
— Экспромт работает лучше, чем запланированное действие, — пожимает плечами нахал. — Проверено.
— Это было лишнее, — все ещё негодую я. Может даже слишком. Насколько жалко это выглядит со стороны?
— Напомню, что твой отец подловил меня на чертовых мышах, а теперь у него никаких сомнений.
Ну да, засвидетельствовал, так сказать, глубину наших чувств.
— И во сколько мне обойдется эта доп услуга? — не удерживаюсь от укола.
Взгляд парня становится острее, но на лице расцветает самая лёгкая из улыбочек в его арсенале.
— За счёт заведения, — привычным уже жестом щелкает меня по носу, хотя и без привычного комментирования, и, огибая меня, направляется к двери. — Кстати, с языком обошлось бы не дёшево.
Козел.
Пунцовая возвращаюсь на кухню следом за Вовой. Конечно, он понял, что я растеклась лужицей от его "экспромта". И что хотела большего. Явно пытался сгладить ситуацию, чтобы я не чувствовала себя последней идиоткой, но своим отвратительным намеком на наши товарно-денежные отношения я все испортила. Ещё б деньги в трусы ему запихивать стала — вообще можно из города мотать.
Стыдоба.
Вот это у меня недосекс. Правильно Ангелинка говорит: женщина в долгом простое хуже не стерилизованной кошки в сезон. Всплеск гормонов, неконтролируемая агрессия, мерещатся всякие Курты Кобейны и их взаимные поцелуи.
— О, наконец-то, — радостно хлопает себя по коленям папа, как только мы неловкой процессией входим на кухню. Я неловко, Вова — максимально непринужденно.
Профи, что тут скажешь. А мои щеки до сих пор горят, даже взглянуть на него — выше моих сил.
— Ну что, по стопарику за знакомство? Зин, доставай рюмки.
Лихой жест рукой вызывает привычную улыбку. Папа обожает проводить дегустации своих напитков. Интересно, что в арсенале сегодня? С тех пор, как любимый и единственный зять подарил ему самогонный аппарат, все жители деревни стали невольными подопытными. Сам папа не особый любитель опустошать бутылку, это так, скорее хобби для измученной полевыми работами души. Но, как и всё, за что он берется — делает с размахом.
— Володь, садись, садись, — зазывает поближе к себе отец, откупоривая литрушечку. — Ты же будешь?
— Вова, пап, — поправляю я, звеня рюмками.
— Да ничего, можно и Володя, — бодро соглашается мой псевдо-бойфренд. — Я буду! — с энтузиазмом соглашается Вова, за что удостаивается цепким маминым взглядом, которая подозрительно притихла.
Тут заведомо проигрышная ситуация: чересчур радостно отреагируешь — алкоголик, откажешься пить — не уважил.
— Своя, — нежно гладит бутылку перед собой папа. — Понюхай, понюхай! На чем настаивал, как думаешь?
— Пап, давай без твоих ребусов, — прошу я, садясь напротив, окунаю пакетик чая в кипяток.
Но Вову уже не спасти. Ему протягивают полную рюмку, и с глазами пятилетнего мальчишки, получившего на день рождения радиоуправляемый вертолет, наблюдают, как он принюхивается, а потом опрокидывает всё залпом.
— Сто...й — не успеваю я предупредить, что там не сорокоградусная водичка и к такому пищевод надо подготовить.
Вова закрывает глаза, втягивает воздух на полную ширину лёгких и отчаянно выдыхает, мужественно не произнося ни звука. Не хватает только занюхать рукавом для полноты картины. Я тут же хватаю со стола сало и пихаю ему в рот. Давай, давай, жуй, не надо на меня таращиться! Сейчас полегчает.
Реанимированный пациент с красными глазами, полными растерянности и ужаса, смотрит на меня, дожевывая копчёный свиной бочок и покашливая между делом. Возможно, проклинает. Но я же предупреждала! Об этом так точно было в дурацкой бумажке, что он заставил заполнять. Вот к чему эта показушная бравада была?
— Пшеница? — охрипшим голосом спрашивает Вова, переводя взгляд на отца, с которого писали чеширского кота.
— Картофельные! Очистки! — даже подпрыгивает на месте отец, хлопая в ладоши. — Никто не догадался! Никто, ха!
Лицо Вовы в этот момент сменяет несколько оттенков, разгоняясь от цвета яичной скорлупы до глубоко серого с зеленоватым отливом. Я начинаю подозревать, что папино творение в его желудке задержится не долго. Рука парня тянется к тарелке посреди стола, выхватывает очередной кусочек сала и закидывает в рот.