Аккуратно переведя разговор в более светское и нейтральное русло, Юлания изящно закруглила беседу, и из её кабинета Илия выходила уже успокоенной и ободрённой.
Только у дверей в кабинет Леона она вспомнила, какая катастрофа у них только что произошла, и нерешительно замерла.
Однако варианта трусливо сбежать у неё не было — требовалось продолжать работать — поэтому, набравшись мужества, она постучалась, и, получив его разрешение, тихонько вошла и проскользнула на своё место, не глядя на него.
Он ничего не сказал; несколько минут она имитировала вдумчивое чтение какой-то бумаги на своём столе, потом отважилась незаметно скосить глаза на него.
Он сидел за своим столом и привычно работал с документами. Коллекция справок была уже спрятана на своём месте, и ничто не напоминало о досадном инциденте.
Тихо переведя дыхание, Илия решила, что можно просто сделать вид, что ничего не было.
Почему-то эта утешительная мысль не принесла ей успокоения: сердце продолжало надрывно ныть — и почему-то в этом тоскливом чувстве было не столько вины, сколько боли и огорчения.
Интерлюдия
Илия делала всё возможное, чтобы скрыть своё взволнованное состояние от домашних. Ей и вообще не хотелось, чтобы они что-то узнали о проблемах в её личной жизни — это было бы слишком стыдно — но тем более ей не хотелось, чтобы они знали, как легкомысленно она себя повела по отношению к Леону.
За ужином она старалась казаться оживлённой, оптимистичной и энергичной — и, кажется, на этом и прогорела, потому что получившаяся картинка очень отличалось от обычной «Илия всеми мыслями пребывает в своей работе и с трудом возвращается в реальность».
Впрочем, её оживлённость все, не сговариваясь, истолковали в совсем неожиданном для неё ключе. Мать понимающе переглянулась с отцом, тот подтверждающе кивнул, брат похмыкал с интонацией «ну да, всё ясно!»
— Так ты, значит, — первым решил выразить это всеобщее «понимание» брат, обращаясь к Илии, — всё же познакомишь нас со своим кавалером?
Илия растеряно замерла.
— Да-да, — включился в дело отец и признался: — Мы уж решили, что ты передумала его приводить.
— Или что он испугался отца, — стрельнула глазами в сторону мужа мать.
Тот ответил выражением лица «да с чего все вообще взяли, что я такой страшный?»
Илия мучительно покраснела и закашлялась.
Она и забыла!
Она забыла, что, в самом деле, обещала познакомить их с Рийаром!
— Прошу прощения, — пробормотала она сквозь кашель, вскочила и убежала к себе.
— Наверное, он всё-таки и впрямь тебя испугался, — понимающе покивал отцу брат.
Мать раздражённо переставила соусник.
— Глупости! — возразила она и добавила: — Просто Илия очень стеснительна, а мы так на неё насели!
Глава третья
Выписанная Илией справка привела Леона в глубокое смятение.
Он сам не очень-то знал, что делать со своими чувствами к ней — они казались ему в высшей степени неуместными из-за того, что она была его стажёркой, и из-за того, что ей очевидно нравился Рийар. Внутри себя Леон как-то просто и обыденно пришёл к решению отложить эти чувства в сторону и не думать о них.
Илия была молодой красивой женщиной, а сочетание в ней искреннего наивного восторга перед жизнью с острым аналитическим умом, конечно, привлекали к ней внимание. Леон полагал, что вполне естественно, что у него возникло к ней влечение, но что влечение это не будет долговечным, если его не подпитывать. Со временем он привыкнет к ней, её эмоциональная яркость перестанет казаться ему привлекательной, её взгляд на вещи перестанет быть ему в новинку, — и, конечно, это ненужное ему совершенно чувство тоже уйдёт. Нужно просто переждать сейчас, не давать ему власти и силы, — и оно само угаснет.
Однако, как это часто бывает с людьми рациональными и сдержанными, Леона безотчётно влекло к себе это проснувшееся в нём живое, необычное, непривычное ему, волнующее и нежное чувство. Его, конечно, и раньше привлекали те или иные женщины, и влечение такого рода не было ему совсем уж незнакомо; но чувство его к Илии разительно отличалось от всего его предыдущего опыта этой щемящей нотой глубокой нежности к ней. Наивный, почти детский взгляд Илии на мир позволял ей быть светлым и добрым человеком, который не разучился ещё видеть в людях лучшее и верить в это лучшее. Леон совсем не хотел, чтобы Илия так навсегда и осталась в мире своих радужных фантазий о реальности; но он не хотел и того, чтобы, знакомясь со взрослой жизнью и реальным миром, она была так глубоко ранена своими открытиями, что потеряла бы свою радостность и чистоту сердца. Ему хотелось быть рядом, когда она будет делать все эти страшные открытия, и поддержать её в этот момент, и помочь ей сохранить верность самой себе.
Эта потребность поддерживать и быть рядом привела к тому, что чувство Леона к Илии было наполнено особой бережной нежностью, и нежность эта, ненавязчиво окутывая его сердце, постоянно прорывалась наружу — и он даже сам не замечал за собой этого.
Бережность эта привела к тому, что и с её справкой он имел потребность обойтись аккуратнее, чем с другими; он не убрал её в общий короб, а оставил в верхнем ящике своего стола, под рукой. Ему, к тому же, постоянно хотелось перечитать её, но он удерживал себя от этого поступка, полагая его слишком глупым и нелепым.
Впрочем, едва ли это волевое усилие могло его от чего-то спасти — справка была слишком короткой, и он с первого прочтения прекрасно запомнил её наизусть. Но, по крайней мере, он воздержался от такой влюблённой глупости, как проговаривать эти несколько строк про себя снова и снова — однако и это не спасало его тоже, потому что он помнил их, и они жили внутри него, даже если он их и не проговаривал.
И если сперва Леон сделал из реакции Илии правильный вывод — что она просто пошутила из озорства и никак не ожидала, что шутку её можно принять всерьёз, — то это постоянное проживание написанных ею слов постепенно, исподтишка, размыло его восприятие ситуации. Эти слова, чем дольше он жил с ними, тем больше казались ему искренними — как они могли не быть искренними, когда он весь был ими полон?
И так, к концу рабочего дня, в нём подспудно окрепло убеждение, что и он не безразличен ей.
Убеждение это взволновало его, и невольно он задумался, как это вообще могло бы быть — он и она.
Его влюблённое воображение охотно поселило Илию в тот дом, который он желал построить, и столь же охотно приняло Илию как часть этой старой мечты. Всего через несколько биений сердца Леону уже стало казаться, что именно Илия всегда и была самой его мечтой, а дом лишь прилагался к ней — потому что, в самом деле, что толку в доме, если его не освещает своей улыбкой жена?
Так чувство, первоначально задвинутое им в дальний ящик с пометкой «неважно, подождать, когда само угаснет» неожиданно вышло на свет и, кроме того, обрело сверкающую золотым цветом резолюцию «самое сокровенное желание».
Леон не мог теперь сделать вид, что ничего не происходит. Такая кардинальная перестановка внутренних приоритетов требовала от него действий; но каких?
Больше всего теперь Леон боялся не столько оказаться отвергнутым, сколько сделаться смешным. Было, на его взгляд, что-то пошлое в том, чтобы начать ухаживать за своей стажёркой, и вся эта ситуация внезапно вспыхнувшего служебного романа никак не соответствовала глубине и серьёзности его чувств и намерений. Дело осложнялось ещё и чувством Илии к Рийару; Леон полагал унизительным пытаться бороться с кем-то — тем более, с Рийаром! — за симпатии Илии.
В глубине же своей души он особенно боялся, что он весь — со своей серьёзностью, со своими планами на общий дом и семью, со своим рассудочным подходом к жизни, — Илии совсем не нужен, потому что ей хочется именно такого, рийаровского, бесшабашного и яркого. Дело было даже не столько в том, что это оказалось бы весьма болезненно и унизительно — проиграть Рийару на этом поприще — дело было ещё и в том, что он разочаровался бы в Илии, если бы оказалось, что она такова.