— Да ты никогда бы меня не хвалила! — прерывающимся от эмоций голосом воскликнул он, протестуя против её лицемерия. — Никогда! Ты просто ненавидишь меня! — высказал он свою сокровенную боль, не в силах совладать с собой. — Ненавидишь! Должно быть, мой отец просто изнасиловал тебя когда-то — это многое бы объяснило!
Выкрикнув в её сторону эти яростные обвинения, он рванул на улицу, громко хлопнув за собой дверью и не видя, как мать побледнела и покачнулась.
Леон с трудом успел поймать её.
Она, вцепившись в его плечо, заплакала.
Она любила отца Рийара, который рано умер, и надолго оставил её безутешной, — она любила и Рийара, но не умела правильно показать ему свои чувства. Он, при внешней схожести с отцом, сильно отличался от него характером — и мать всё пыталась как-то подогнать его характер под живущий в её сердце сокровенный образ, не видя, что ранит этим сына и обесценивает все его достижения.
— Ну что ты, что ты, — пытался утешить её Леон. — Ты же его знаешь, поймал какой-то болезненный откат, вот и бесится, — попытался он выгородить брата. — Он так не думает на самом деле, ты же знаешь.
Но она, кажется, совсем ему не верила.
Вечером вернувшийся Рийар извинился — отчётливо формально. Обиженная этой формальностью мать в такой же тональности заверила, что, конечно, любит его и всегда любила, и что его обвинения её ранят.
Он ей ни на грош не поверил.
Глава шестая
Айриния поймала себя на неуверенной зыбкой эмоции… и по самому её появлению поняла, что к общежитию приближается Рийар.
Первым её побуждением было вскочить и нестись — куда угодно, лишь бы подальше от него, лишь бы он не сумел дотянуться до её эмоций. Она чувствовала себя фатально беззащитной и уязвимой: не притвориться, не закрыться, не уклониться! Это положение — в которое она, к тому же, попала перед мужчиной, презирающим её и желающим ей зла, — рождало в ней страх глубокий, доходящий до паники.
Она встала, пытаясь придумать маршрут, которым будет пытаться оторваться от Рийара.
Однако, уловив её эмоции, неуверенность с его стороны сменилась резким уколом огорчения и боли, тут же перебитым обидой, и почти моментально прикрытым сверху безнадёжным налётом, который Айриния расшифровала примерно как «ну да, чего я ожидал?»
Она честно попыталась сконцентрироваться на чувстве язвительного торжества — мол, так тебе и надо, скотина! — но, очевидно, так же не преуспела в притворстве, как и он, и он увидел за этой язвительностью и удивление, и усталость, и надежду. Она устала бояться и устала бегать, и ей так хотелось поверить, что бояться нечего и бежать не надо!
Чувство, которое пришло к ней в ответ, было столь похоже на мольбу, что она от удивления не смогла сдержаться и выглянула в окно.
Он стоял перед общежитием и выглядел странно беззащитным в своём смущении. Заметив её внимание, он сделал приглашающий жест в сторону города — мол, пойдём прогуляться.
Айриния замерла в сомнениях. За последние недели она совсем уже с ума сошла от своей неспособности испытывать эмоции — а конца откату все видно не было, и с внутренним ужасом она начинала задумываться о том, что, возможно, откат был фатальным, и эмоции не вернутся никогда. Она гнала от себя эту мысль, потому что та лишала её мужества и рождала идеи совсем уж скверные и безнадёжные.
Рийар был её возможностью ожить — и ей казалось крайне заманчивым хоть ненадолго вернуться в нормальную жизнь, где она может эмоционировать точно так же, как все обычные люди. Но она всё же боялась от него каверзы и подставы — особенно по той причине, что была теперь перед ним вся как на ладони, без возможности закрыться и притвориться другой.
— Ну хорошо, — буркнула Айриния и направилась на выход. В конце концов, у него было достаточно возможностей сделать любую пакость, не выманивая её для этого на прогулку, да и едва ли он как-то сумел модернизировать свой откат и научиться скрывать свои эмоции от неё, а в них ничего тёмного и злого не ощущалось.
Он встретил её выход на улицу волной радости и благодарности.
Айриния скептически подняла брови: серьёзно? Это ещё что за новости? С чего ему радоваться ей?
Она успела уловить в его эмоциях надежду и смущение, но почти тут же они сменились досадой и злостью на самого себя, и он резко отвернулся от неё, сжимая кулаки.
С удивлением глядя ему в спину, она чувствовала там, внутри, целый вихрь самых противоречивых и раздирающих душу на части эмоций. Она не поняла, с чем связана такая буря, но ей сделалось жалко его, и она положила руку ему на плечо.
В ответ ей пришла волна тоскливой безнадёжности, стыда и ненависти к себе.
Нда, кажется, он со своей нелепой местью подгадил в первую очередь самому себе. Айринии и в голову не могла прийти мысль, что он так раним и эмоционален; но теперь он не мог закрыться от неё точно так же, как она не могла закрыться от него, и, судя по всему, ему это доставляло даже больше дискомфорта, чем ей.
«И всё же он переступил через себя и пришёл», — удивилась она.
На его месте она держалась бы от самой себя подальше, чтобы не попадать снова в столь уязвимое положение.
Айриния слишком часто бывала беспомощна и уязвима сама, чтобы оставить теперь его без поддержки и помощи.
Недолго думая, она обняла его со спины, благодаря за доверие и пытаясь передать ему своё сочувствие и понимание.
Он вздрогнул и дёрнулся, выдал волну страха и ненависти к себе, потом замер и стал казаться на вид совершенно бесстрастным, но она-то чувствовала, что внутри он корчится от боли и стыда, и что её жалость и её попытка поддержки вызвали в нём и досаду, и гнев — в первую очередь от того, что он отчаянно желал и жалости, и поддержки, и не мог себе этого простить.
Несмотря на бушевавшие в нём чувства, он её не оттолкнул, и не попытался переключиться на что-то иное, чтобы скрыть настоящие глубокие эмоции чем-то поверхностным и сиюминутным. Он просто равнодушно и спокойно стоял и позволял ей наблюдать, как кипят и переплетаются внутри него стыд и усталость, отчаяние и надежда, страх и тоска.
Айриния была удивлена. Она видела в нём благополучного мальчика, который забавляется и играет в жизнь, который никогда не знал настоящих проблем, который просто не способен узнать, что такое боль и страх. Однако то, что он чувствовал сейчас, никак не вязалось с выстроенным внутри её головы образом — и ей даже пришла в голову крамольная мысль, что на его фоне её собственные страхи и печали не так остры.
Наконец, он овладел собой, и на смену бушующим вихрям пришло спокойное ожидание, отравленное, однако, подспудным зудящим страхом.
Айриния отстранилась, обошла его и приглашающе протянула руку — мол, веди! Она честно пыталась транслировать ровную дружелюбную симпатию, которую и нарисовала на лице, но, конечно, не смогла скрыть ни жалость, ни тревогу, ни пристыженность.
Он криво усмехнулся и взял её под руку. Теперь, кажется, он весь превратился в стыд, укрытый усталой обречённостью.
Это чувство было понятно Айринии более, чем что-либо другое, потому что она давно сжилась с ним и привыкла к нему. Ей было странно понимать, что они с Рийаром оказались так похожи, и она не знала, что теперь с этой схожестью делать.
Короткая насмешка с его стороны резюмировала, что он заметил её вопрос, и тоже не знает на него ответа.
Некоторое время они шли по улице. Не имея возможности говорить, они, тем не менее, почти научились обмениваться какими-то смысловыми сигналами на уровне эмоций. Это был интересный опыт: и он, и она чувствовали те глубокие истинные переживания, которые скрывались в другом, но на их фоне словно вспыхивали искрами нарочные эмоции, созданные специально для того, чтобы обменяться сигналами.
Они умудрились таким образом даже язвительно поспорить — непонятно, о чём, но эти шутливые нарочитые укоры недовольством и насмешкой, вызывающие у обоих какой-то необычный вид веселья, им обоим пришлись очень по душе: это чувствовалось по тому, что у каждого них эмоциональный фон стал ровным и дружелюбным. Почти забыв о собственных страхах и стыде, они стали получать от этой прогулки удовольствие.