Айриния, впрочем, замечала, что в Рийара постепенно растёт ожидание: он явно шёл не просто так, а с какой-то целью, и она расшифровала эту цель как желание узнать о чём-то её мнение.
Наконец, он нашёл то, что искал, и остановился.
Перед ними был дом, такой старый, что, казалось, видел ещё основание города. Кое-где давно сгнившие доски оставили проёмы, заложенные свежим кирпичом. Поплывшая крыша подпиралась брёвнами. К дому достраивали террасы, явно в разные времена, а какие-то ещё и перестраивали с тех пор. Все ставни, кажется, были совершенно разные. Одна ступенька на крыльце была каменной, другая деревянной. Местами дом увивал плющ, к одной стене почти влотную подходило дерево — его корни явно боролись с фундаментом, и дом от того наклонился.
Всё это выглядело, с одной стороны, крайне несуразно, с другой…
С другой — в этом доме было странное обаяние. Несмотря на то, как сложно сочетались все его разновремённые элементы, у них у всех явно была одна цель — жить, жить, жить!
Этот дом хотел жить. Несмотря на года и невзгоды. Несмотря на повреждения и вредителей. Несмотря на сложности и поражения.
В этом горячем, глубоком, страстном желании жить, которое выражалось в каждой прибитой поверх пробоины доске, в каждом побелённом камне, в каждом узоре нелепой резьбы, — в этом всепобеждающем желании жить была своя стремительная и необоримая красота.
Айриния догадалась, что от неё исходят волны восхищения; она была рада, что Рийар показал ей этот дом — он словно бы обещал, что с любыми трудностями всегда можно справиться, он словно бы говорил, что любые проблемы преодолимы, он словно завещал никогда не сдаваться и просто брать с него пример.
Ответом на восхищение Айринии было удовольствие и гордость; Рийар смотрел на этот дом с большой теплотой во взгляде. Казалось, что то ли он сам его чинил, то ли там жил кто-то, ему дорогой….
Айриния заметила, что, чем больше Рийар смотрит на этот дом, тем сильнее он растворяется в глубоком чувстве родства и узнавания, превращается в само воплощение этого чувства.
Она послала в его сторону вопрос — мол, в этом доме живёт кто-то важный?
В ответ пришёл недоумение. Он не понял сути её вопроса и обернул к ней удивлённое лицо.
Теперь, когда он отвернулся от дома, чувство родства в нём поутихло, зато на первый план вышло то, что Айриния чувствовала и в себе — решимость бороться до конца, пусть борьба и была заведомо проиграна.
Её глубоко потрясло то, что они увидели в этом доме одно и то же.
Он пожал плечами, бросив ей какие-то слова, явно проникнутые духом самодовольства. Она предположила, что это было нечто вроде: «Знал, что тебе понравится!» — и закатила глаза. Сердце её, впрочем, ярко свидетельствовало, что ей понравилось, и ещё как!
Он улыбнулся.
Они долго ещё бродили по городу, «обсуждая» дома и растения своими эмоциями. Иногда что-то в них не сходилось, но чаще оказывалось, что они видят одно и то же и чувствуют это одинаково.
Вечером ни ей, ни ему не хотелось прощаться. Они долго с сожалением стояли у общежития, жадно ловя друг в друге надежду на новую встречу и упиваясь этой чужой надеждой.
Наконец, послав ей волну твёрдого общения, он ушёл.
Она глядела ему вслед, и чувствовала, как с каждым шагом на него наваливаются позабытые было им в этот день усталость и отчаяние. Как с каждым стуком сердца он погружается в мрачность и стыд. Как меркнут те светлые, тёплые эмоции, которые они только что чувствовали вместе — и как им на смену приходит тоскливое осознание тотальной безнадёжности.
Она едва не бросилась за ним вслед, не желая отпускать его туда, но удержалась: чем дальше он отходил — тем меньше оставалось эмоций в ней, и тем сильнее овладевало ею безразличие.
«Пусть катится, вот ещё не хватало!» — подумала она в тот момент, когда эмоции окончально угасли.
Интерлюдия
Лири рассказывала что-то живо и быстро, торопясь поделиться впечатлениями, но Айриния почти не вникала, лишь отображая на лице подходящую к случаю улыбку.
Это было мучительно — видеть когда-то дорогого и близкого человека, но ничего к нему не испытывать.
Лири веселилась и печалилась, добавилась успеха и проваливалась, волновалась и воодушевлялась — а Айриния ничего, ничего не могла с нею разделить.
Вдруг голос Лири зазвенел особенно яркой нотой, и пришлось включиться в поток её речи, чтобы не пропустить важное.
— Наставник так меня хвалил! — гордо сияла она. — Сказал, что я лучшая ученица на курсе и гордость резиденции!
Глаза её светились счастьем совершенно запредельным.
— Ах, Айриния! — радостно делилась она. — Ты так меня вдохновила! Теперь я верю, что своим трудом действительно можно чего-то добиться, что в резиденции не смотрят на твоё происхождение, а только на таланты!
Она совершенно сияла. Как и Айриния, она была сиротой и поступила сюда учиться по конкурсу, и была теперь полна надеждами на лучшую жизнь, которой сможет добиться своим усердием и прилежанием.
Айриния тоже была когда-то такой. Тоже наивно верила, что резиденция — это шанс выбиться в люди. Шанс на лучшую судьбу.
С удивлением Айриния почувствовала в себе не то чтобы эмоцию — скорее решимость.
Было что-то глубже, важнее эмоций, что связывало её с Лири. Что делало Лири родной, своей, нужной и важной. Айриния не могла смириться с тем, что Лири ждёт такая же паршивая судьба — стать разменной монетой в магических экспериментах.
Задача «вырваться самой» усложнилась: Айриния поняла, что даже без эмоций не сможет жить спокойно, если оставить Лири её судьбе.
«Но что я могу сделать, если я даже себе помочь не могу?» — задалась вопросом Айриния.
Она подумала было, что нужно, во всяком случае, предупредить Лири — но у неё не хватило на это мужества. Всякий раз, когда она открывала было рот, чтобы начать серьёзный разговор, ей виделось, как потухнет свет в глазах Лири, и… сердце сжималось.
«Что это? Откат выветривается? Эмоции возвращаются?» — с надеждой думала Айриния, но никаких других признаков не замечала.
Только глубокое, незыблемое убеждение, что Лири — своя, и что она не позволит причинить ей зло.
Глава седьмая
Расследование вокруг кражи артефакта не клеилось. Леон и Илия отрабатывали уже версии совсем уж безнадёжные — и всё ещё не могли найти никаких следов злоумышленников, словно они вообще испарились.
— Так не бывает, чтобы не осталось никаких следов! — недовольно жаловалась Илия. — Они должны были хоть где-нибудь засветиться!
— Должны, — хмуро соглашался Леон, глядя в свои записи. — Коней они, скажем, где-то же купили?
Они переглянулись с мыслью о том, есть ли возможность проверить всех, кто покупал коней в последние лет пять.
Нет, это уже был какой-то абсурд!
— Положим, — продолжила, тем не менее, развивать эту тему Илия, — если они нацелены были именно на артефакт, они ведь могли искать какую-то информацию об артефактах?
Леон посмотрел на неё с интересом:
— Предлагаете допросить всю резиденцию? — уточнил он даже с некоторым весёлым азартом в голосе.
Илия улыбнулась.
— Если это не связанный с резиденцией человек, — объяснила свою мысль она, — то он мог искать эту информацию в книжных лавках.
Версия вызвала у Леона скепсис: найти такие сведения в открытом доступе было нереально.
— Не идиоты же они! — с укором отметил он, имея в виду, что грабители, которые подготовились столь грамотно, явно не могли сглупить так бездарно.
В целом, Илия была с ним согласна.