Рийар опять закрыл глаза плотно и позволил себе раствориться в её эмоциях — спокойных, тёплых и ровных. У него у самого никогда не было таких — внутри него всегда всё рвалось, металось, мучилось, неслось на бешеных скоростях, кололо острейшими иглами нервы!
Эмоции Айринии были совсем другие. Там, где у Рийара все силы устремлялись в одну колющую точку — у неё эти силы тонким слоем распределялись по всему пространству. Там, где у него всё вертелось и подменяло одно другое, — у неё наблюдалось статичное постоянство. Там, где у него был взрыв — у неё горело ровное согревающее пламя.
Рийар тонул в её эмоциях.
Нет, не тонул: бросался в них, как человек, на котором загорелась одежда, бросается в воду. Он, принимая её эмоции как свои, чувствовал себя в этот момент спасённым, и сам не понимал, как такое возможно.
Он не планировал и не мог планировать такого результата от своей магии. Он хотел поглумиться над ней, и, как ему думалось, составил идеальный план мести.
Рийару самому случалось неоднократно ловить откаты, блокирующие эмоции, и он по себе знал, как мучительна эта тотальная внутренняя блокада и с каким острейшим наслаждением возвращаешься к жизни, когда этот откат проходит. Ему подумалось, что это будет весьма забавно: сделать себя единственным человеком, к которому Айриния сможет испытывать эмоции.
Это было бы изощрённой и жестокой пыткой. Она не смогла бы бороться со своей потребностью испытать хоть какие-то эмоции и стала бы ходить за ним жалкой собачонкой, поверженной и беспомощной.
Он не ожидал, что она сможет чувствовать и его эмоции тоже, и не понимал, как из его запроса магия могла вытворить такую нелепость. Если бы ему хоть на миг закралась в голову мысль, что магия такого рода может иметь такой коварный побочный эффект — он никогда в жизни не стал бы её использовать!
Это было слишком страшно, оказаться вмиг настолько беспощадно раскрытым.
Это было настолько невыносимо, что он, пожалуй, просто и прикопал бы её в том же изоляторе — или, во всяком случае, настоял бы на том, чтобы Леон дал ход его заявлению, и чтобы Айринию осудили и выслали. Лишь бы никогда больше не сталкиваться с ней.
Если бы не это идиотское ровное понимающее сочувствие.
Он ждал от неё ненависти — это было бы логично. Он ждал презрения — тут уж не потому, что это было логично, а потому, что он сам на её месте одарил бы противника презрением. Он ждал, в конце концов, высокомерия, насмешки, чего угодно!
А она, сперва превратившись в чистое воплощение зашкаливающего страха, едва придя в себя от этого страха, ответила на его раскрытость пониманием и сочувствием!
Непритворным, нелицемерным — она не могла солгать эмоциями.
Она единственная, кто увидела его таким, какой он есть на самом деле — просто потому что у него не было ни единого шанса закрыться — и кто в ответ дал ему понимание и принятие.
Он не мог от этого отказаться, хотя ненавидел себя за это.
Он тянулся к её пониманию всем своим нутром, всей внутренней силой своего сердца, и сердце его — должно быть, впервые в его жизни, — находило покой в тех тёплых спокойных волнах, которыми была полна её душа.
Душа, которая так не вязалась с тем, что он о ней знал, с тем, что она демонстрировала окружающим, с тем, что было снаружи — и что он теперь отметал, как шелуху, потому что видел суть.
Они просто сидели рядом в увитой плющом беседке. Он, расслабленно откинувшись на бортик, так и не открывал глаз — в последнем протесте против своей беспомощности и открытости перед ней. Она любовалась парком и играла сорванным цветком, наблюдая, как лучи солнца проходят сквозь его тонкие нежные лепестки.
Её мучили его перемешанные между собой эмоции, в которых бешеная мольба перемежалась с мучительным стыдом, а вспышки надежды сталкивались со столь же яркими вспышками ненависти и презрения к самому себе. Она не могла не жалеть его теперь, когда видела его таким, и пыталась сделать для него то немного, что могла — просто быть рядом и пытаться поддержать его своим сочувствием и пониманием.
Она не знала, с чем связаны бушующие в нём эмоции и не имела никакой реальной возможности чем-то ему помочь; но оставаться в стороне она тоже не могла. Придя сегодня в управление на вызов и уловив краем сознания бушевавшую в нём бурю, она пришла к нему просто потому, что человек — никакой человек, что бы он ни натворил и каким бы он ни был! — не должен оставаться наедине с самим собой в такие моменты.
Айриния не отличалась всепрощением — скорее уж наоборот — но не могла оттолкнуть человека, который тянулся к ней так отчаянно.
Уйдя в его эмоции и в созерцание цветка, она не сразу заметила появление Леона, который отправился на поиски давно вроде бы явившейся на вызов магички.
Со стороны Рийара полыхнуло обречённой завистью, ненавистью и каким-то едким подспудным страхом. Айриния с любопытством обернулась.
— Что у вас тут происходит? — в недоумении спросил Леон, переводя взгляд с Рийара на неё. Во взгляде этом ощутимо сквозила тревога, и Айриния поняла, что он беспокоится за неё.
— Ты не поверишь, — лениво протянул Рийар, вальяжно вытягивая ноги, — но я тоже умею решать свои конфликты цивилизованно.
— Не поверю, — мрачно согласился Леон, пронзая брата подозрительным взглядом. Меньше всего на свете он ожидал, что Рийар сможет забыть поступок Айринии — значит, как бы ни выглядело то, что он теперь наблюдал, это обязано было быть частью изощрённого плана мести.
Айриния не слышала слов Рийара, но чувствовала с его стороны усталое злое раздражение — и снова пробивавшийся сквозь него страх.
— Айриния? — меж тем, обратился к ней Леон, явно опасаясь, что Рийар уже её как-то заколдовал.
— Простите, — повинилась она, вставая. — Мы хотели обсудить имеющий между нами место конфликт, поэтому я задержалась.
Слова её удачно сошлись с версией Рийара. Обескураженный Леон не знал, что на это сказать.
— Валяй, забирай, — насмешливо протянул Рийар, разглядывая брата с нехорошим прищуром. — Хотя твоё расследование никакой магией не спасёшь!
Айриния с удивлением повернулась к нему. Она не слышала слов, но почувствовала лихорадочную тревогу на грани истерики.
— Ничего, — недовольно парировал Леон, — в самом дурном случае я просто проверю всех сотрудников управления магией.
На миг от Рийара полыхнуло страхом — почти ужасом — тут же сменившимся пониманием и полным иронии чувством самодовольства.
Страх и тревога совсем исчезли; на первый план вышло именно это бескрайнее довольство собой и облегчение.
— Валяй-валяй, братец! — насмешливо подначил он Леона, встал и, не прощаясь, ушёл.
Айриния замерла в растерянности, но по мере его ухода эмоции гасли.
Когда последний отголосок чувств растворился в привычном безразличии, в мыслях её окрепло убеждение, что Рийар точно знает о краже артефакта куда больше, чем говорит.
Глава десятая
Чем дальше шло расследование о краже артефакта, тем более безнадёжным оно казалось Леону. Преступник, определённо, был как-то связан с управлением и прекрасно знал его работу изнутри — поэтому мастерски уничтожил все следы и зацепки. Ни привычные алгоритмы, ни мозговой штурм с коллегами, ни креативные идеи Илии так и не помогли нащупать даже слабой ниточки — и, коль скоро господин архимаг настаивал на продолжении расследования, оставалось перейти к способам весьма радикальным.
В частности, Леон в самом деле склонялся к идее проверить всех сотрудников управления на лояльность магией. Это была сложная и затратная задача — Леону даже не попадалось сведений о том, чтобы когда-нибудь проверялось реально всё управление, а не какой-то отдел. Для расследования такого рода использовалась всё та же магия принуждения: сотрудник принуждался ответить, совершал ли он какие бы то ни было должностные преступления. Формулировку, впрочем, можно было уточнить.