Но сильнее всего бесило его другое: она стала приходить к нему в навязчивом сне, чуть ли не каждую ночь. И там, в этом сне, была совсем другой. Она говорила со Стефаносом, почему-то стоящим перед нею на коленях, так нежно, словно была его подругой, а потом опускалась на колени рядом с ним и робко целовала в уголок губ. Слева. И от этого становилось так мучительно и сладко в груди, а между ног начиналось знакомое всем мальчикам-подросткам движение. Но стоило ему попытаться обнять её, как она обращалась в диковинную птицу и улетала. А он просыпался, смотрел на пятно на простыне и недоумевал, почему снится ему не волоокая Натó Чача, с которой он три раза уже украдкой целовался за школой, и не Лена Симонова, красотка из девятого "А", которая сунула ему в руку на перемене записку "Ты мне нравишься, давай дружить", а это лысое недоразумение. Она перестала приходить к нему только в армии, где, изнуренный ежедневной строевой подготовкой, он проваливался в такой крепкий сон, что ночь без видений пролетала как один миг.
И вот теперь она стоит, словно медведица на защите детёныша, готовая разорвать. Запястье горит от еë хватки. Впервые за много лет она сама дотронулась до Стефаноса, и это было очень неприятно и будоражаще в одно и то же время. Впервые за четыре года она заговорила с ним, и это было то же самое "Не смей!". И вновь нахлынул стыд, а следом раздражение. Почему она со всеми воркует, а с ним – вот так?
Парень дёрнул рукой, освобождаясь от таких нежных и таких жёстких пальцев. Дëрнул с силой, и Марику качнуло.
Герман, катающий дочку на колене, свободной рукой удержал жену за талию. Как только успел заметить? Настороженно взглянул на Марику, а потом на бывшего ученика.
– Милая, всë в порядке?
– Всë хорошо. – Она протянула руки к девочке. – Я заберу Зои, не будем вам мешать.
Злится, но лицо держит. И голос... Всë тот же голос милой девочки-отличницы. Ну актриса. Стефанос хмыкнул, провожая взглядом удаляющуюся тоненькую фигуру. Мощи...
– Отличный розыгрыш, Герман Романович. Вы ведь не могли на ней жениться, это шутка. Доплачиваете ей как няньке?
Отец под столом наступил ему на ногу, но Стефаноса уже несло. Ему почему-то очень захотелось, чтобы учитель тоже разозлился, как он да Марика.
– Она же тощая, как цыплёнок. И вообще, вы не грек, Иван бы не отдал дочь не за грека. Да он вообще б её замуж не отдал, она же больная. Кому нужна такая костлявая, полуслепая и вредная жена?
Но Герман почему-то и не думал злиться, он грустно посмотрел на бывшего ученика и сказал отцу и деду:
– Мальчику больше не наливаем. Ваш компот сшибает с ног и лишает разума.
– Так я и думал, розыгрыш. – Махнув рукой, Стефанос лихо опрокинул в себя третий стакан. В голове шумело. Лица собуты... собеседников расплывались, превращаясь в странные говорящие блины.
– Да, совсем от дедушкиного вина отвык, эк его развезло... – произнёс блин напротив голосом дедушки Наги.
– Вроде на два года повзрослел, а ума не нажил, – вздохнул блин-отец слева от Стефаноса. – Так и цепляется к бедной девочке.
– Надо его в домик завести и спать уложить. – Промолвил блин Романович.
А дальше была темнота. И нежный мамин голос выводил где-то вдалеке мелодию греческой колыбельной: "Нáни, нани, калó му морáки, нани, нани кими́су гликá"*. Почему мама поëт по-гречески? Она всегда пела по-абхазски... Стефанос вскинулся:
– Мама, мама, спой ещё! Так хорошо, когда ты поëшь!
– Чшшшш, спи, буян.
Лба коснулась прохладная женская рука, и парень со стоном провалился обратно в темноту. Там в темноте перед ним летала и пела птица, но с лицом и голосом матери. А потом, вглядевшись, он понял, что лицо у птицы – Марикино. И голос всë меньше походил на мамин. И удалялся, удалялся...