* Баю-баю, мой хороший малыш, баю-баю, спи сладко.
Глава 3. Осознание
Стефанос проснулся весь в поту и со стоном сел на кровати, откинув одеяло. В голове стучали молоточки, сердце колотилось, во рту – сушняк. "Компот, чëрт его дери..."
Комната была незнакомой. Видно, отец, дед и учитель и впрямь заволокли его в садовый домик Ангелакисов. Огромная луна сияла в окне. Свет её был достаточно ярким, чтобы разглядеть обстановку. Рядом с кроватью стоял тазик, по счастью – пустой. На прикроватной тумбочке – кувшин. Стефанос схватил его и стал жадно пить, стараясь не упустить ни капли. Напиток освежал, головная боль отступала, сердце успокаивалось. "Лимон, соль, мята, базилик... – пытался определить он ингредиенты. – Вот ведьма!" Он отчего-то был уверен: питьë готовила Марика. И ещё он понимал, что именно её песню он слышал в хмельном забытьи, и это она трогала его лоб. Парень машинально коснулся лица, вспоминая ощущение и пытаясь разобраться, понравилось оно ему или нет. Но тихий смех в саду отвлёк его.
Он вышел из домика, зябко передëрнул плечами: октябрь это вам не июль. Хотел вернуться под одеяло, но остановился, прислушиваясь. В черноте сада шептались двое – мужчина и женщина.
– Мне холодно, пойдём в дом.
– Там Зойка спит, разбудим. Я тебя сейчас согрею, радость моя.
– И разбудишь нашего гостя?
– Поверь, он спит куда крепче Зойки. А я боюсь потерять даже час, который могу провести наедине с тобой...
Лëгкие звуки поцелуев, вздохи, робкий возглас "не здесь, пусти, Герман" и ответное "родная, не уходи", тихая возня, приглушëнный женский стон, а следом – мужской восхищëнный выдох: "прекрасна возлюбленная моя"... Стефанос стоял истуканом, боясь испугать своим движением – кого? Германа? Марику? Он не знал. Ему было неловко, и он понимал, что надо уйти, но не мог. Жадно слушал, заливаясь краской и силясь, и боясь представить себе, что он сам чувствовал бы, окажись сейчас на месте Германа.
– Ну не сердись, девочка. Ты так влечëшь меня, что я не могу устоять.
– Ты не мог устоять, а я теперь не могу идти!
– Зачем тебе идти? Я понесу тебя на руках, моë нежное пëрышко.
Удаляющиеся шаги вывели Стефана из оцепенения. Всë тело молодого человека горело, словно на улице было плюс тридцать. Он воротился в комнату и снова припал к кувшину.
Просвещëнный разговорами со школьными друзьями, хвалившимися своими мнимыми победами, и солдатской болтовнёй в казарме, он догадался, чему стал невольным свидетелем. В этой комнате, где его уложили проспаться, было их тайное любовное гнëздышко. Здесь они уединялись, чтобы любить друг друга, пока ребёнок спит. Но сегодня комната была занята, и страсть выгнала их в сад. Звуки супружеского соединения, скрытого за тëмным сплетением ветвей, такие откровенные и томные, пробудили притуплëнные утомительным путешествием желания. Стефанос запустил правую руку в штаны и зажмурился, пытаясь вызвать в памяти голую женщину, нарисованную и подаренную ему армейским приятелем Валькой. Обычно это помогало, но не сейчас. То ли потому, что последний раз он смотрел на искусно изображённое тело недели две назад и забыл его, то ли под впечатлением от только что услышанного воображение настойчиво рисовало другую картину. На ней его бывший учитель жадно ласкал его бывшую одноклассницу, а потом на месте учителя оказался сам Стефанос. Это он вторгался в худенькое тело Марики, ему она так сладко шептала и стонала, его целовала и царапала...
Тазик пригодился. Остатками питья из кувшина Стефанос ополоснул его, выплеснул семя в кусты у крыльца.
Взял со стула свою куртку, крадучись прошёл по саду к хозяйскому дому. В одном из окон он увидел слабый свет ночника. Крайнее слева на первом этаже. Там – он вспомнил – была комната Марики. Они с близнецами не раз вламывались к девочке, чтобы позлить. А теперь, выходит, там втроëм ютятся Герман, Марика и их дочка. Стефанос, не глядя, тихонько стукнул пальцами по стеклу. Мелькнула быстрая тень в окне, и учитель – всклокоченный, как будто его разбудили – выглянул наружу.
– Тссс, не шуми, девочки мои спят.
Он так это сказал, с такой щемящей нежностью и гордостью – "Девочки мои спят", – что Стефанос почувствовал болезненный укол зависти в сердце.
– Простите, Герман Романович... Я домой пойду. Спасибо за кровать, тазик и питьë. Мозги на место встали.
– На здоровье! Марику потом поблагодаришь, она обо всём позаботилась. Увидимся ещё!
– До встречи!
Стефанос развернулся и чуть ли не бегом пустился к воротам. Выйдя от соседей, пересëк пустынную, залитую лишь лунным светом улицу, и тихо, стараясь не потревожить отца, поднялся к себе. Лёг на кровать, не разбирая еë, как был, в одежде. Хмыкнул, вспоминая старшину, который за такое отправил бы на гауптвахту.