- Да, просто это те, что мне больше всего нравятся, и когда я на них смотрю, у меня появляется вдохновение.
- Правда? – он перевел на меня взгляд.
- Да… А тебя что вдохновляет?
- Хм… Хороший вопрос. Не знаю, мне нравится хорошая музыка, книги… девушки. – Я заметила, как по его лицу скользнула самодовольная улыбка.
- И какие тебе нравятся? – я присела на кровать и неотрывно продолжала смотреть на его лицо, даже если он был увлечен чем-то другим.
- Книги?
- Девушки…
- Для тебя не станет новостью, что мужчинам нравятся красивые женщины. Однако помимо внешней привлекательности есть кое-что еще, что сводит меня с ума.
- И что же? – я боялась услышать что-то такое, чего была лишена.
- Возвышенность. Я не говорю о гордыне или высокомерии. Я говорю о желаниях, целях и стремлениях. Больше всего меня раздражают люди приземистые, с этаким гвоздем в голове. Они строят вокруг себя границы, будучи умными и талантливыми. Они губят себя и свою жизнь, просто считая что-то невозможным. – Я на секунду замолчала от его слов, не зная что сказать, не имея слов на эту тему.
- Ты говоришь не о девушках, а о людях… о людях в целом.
- Я не могу спать с женщиной, которая раздражает меня, как человек.
- А я?
- Что ты?
- Я… У меня есть эти гвозди в голове? – мне было как-то неловко спрашивать такое, будто я пытаюсь утвердиться в его симпатии.
- Хм… - Жак оторвался от фотографий и сел рядом со мной на кровать. – Ты удивилась, когда учительница назвала твой выбор необдуманным?
- Да…
- Тебе и в голову не могло прийти, что фотография дело неприбыльное, или то, что твоя цель сложна для исполнения?
- Да, мне просто нравится этим заниматься, вот и все.
- Вот и все. Этого достаточно. – Он приблизил мою голову к себе и легонько поцеловал меня в самую макушку, тяжело при этом вздыхая.
Мы замерли в таком положении буквально на одну минуту, не думая ни о чем другом.
- А зачем ты хотел поговорить сегодня с моей мамой? – спросила я и посмотрела на Жака.
- Точно… Я и забыл, что пришел сюда для разговора с твоими родителями. – Он коварно улыбнулся, и я тут же вспомнила наш поцелуй. – Тридцать первого декабря у меня намечается фотосессия за городом. Там соберется большая команда, настоящие профессионалы, думаю, тебе будет интересно посмотреть. Вечером я бы отвез тебя обратно домой.
Мое сердце забилось чаще. Канун Нового Года, загород, Жак, я, фотосессия. Глаза налились счастливым блеском, и думать о чем-то другом я больше попросту не могла. С той секунды я начала молиться лишь об одном: «Надеюсь, мама с папой будут не против».
========== Глава 27 “Нет хуже пытки, чем…” ==========
После вечера многочасовых уговоров мама с папой все-таки согласились. Безусловно, они потребовали красочный фотоотчет того дня, что я ждала с таким невыносимо сладким предвкушением.
Счастливая и сгорающая от нетерпения, я с самого утра поехала на одну небольшую улочку близ центра, чтобы найти там новогодний подарок для Жака. Мне хотелось подарить ему что-то особенное. Что-то красивое, но несущее при этом какой-то смысл. Подарок должен был быть глубоким, как и сам Жак.
Выйдя из дверей одного антикварного магазинчика, я тут же забежала в другой. Помещение было маленьким и загроможденным кучей странных предметов. Высокие полки с бесконечными компасами, потертыми глобусами и игрушками, принадлежавшими когда-то обыкновенным детям. Я с замиранием сердца ходила от одного предмета к другому, проводя кончиками пальцев по обширным пыльным доскам и оставляя на них едва видные следы.
- Ищите что-то конкретное? – из-под прилавка вылез пожилой мужчина в круглых очках и с седыми, почти белыми, волосами.
- А… Нет, подыскиваю подарок. – Я бросила на хозяина магазина удивленный взгляд.
- Подарок? Что ж… - он задумчиво почесал подбородок. – Для кого, если не секрет?
- Для друга. – Я тут же отвела глаза, возвращаясь к какой-то симпатичной безделушке на нижней полке.
- Для друга ли? – дедушка проворно усмехнулся и, выйдя из-за прилавка, подошел чуть ближе ко мне.
- Для особенного друга. – Уточнила я, продолжая гладить каштановые косы симпатичной куклы с потертым носом.
- Очень хорошо. Как мало сейчас людей, которые ищут подарки особенным людям в таких местах. – Он тяжело вздохнул. – Девушки твоего возраста все больше стремятся потратить баснословные суммы на кофты, часы и какие-то другие бесполезные безделушки для своих любимых. Им кажется, будто ценность подарка в его цене.
- Их можно понять. Но Ему нельзя подарить просто часы или просто кофту.
- Он настолько особенный? – дедушка взглянул на меня и тепло улыбнулся.
- Да. Он может показаться очень уверенным в себе, сильным, безупречном во многом, но… Он все время какой-то грустный, я чувствую, что ему одиноко. Все время одиноко. И нет на этой земле ни одного человека, который мог бы утолить его одиночество. И мне этим человеком никогда не стать. – Я говорила так, словно мы с этим дедушкой давно знакомы, без стеснения, откровенно, ничего не утаивая.
- Хм… Большое видится на расстоянии.
- Что вы имеете ввиду? – я оторвала свой взгляд от печальной куклы и перевела его на пожилого хозяина магазина, который, в свою очередь, присел на корточки рядом со мной, разглядывая все ту же игрушку.
- Я хочу сказать, что истин бесконечно много. И то, что является правдой для тебя, может стать самым настоящим кошмаром для него.
Я не смогла ничего ответить. Я боялась слов, вроде этих. Они внушают тебе надежду, дают возможность помечтать, и, в конце концов, вынуждают жестоко лгать самому себе. Мне этого не надо было. Правда всегда лучше. Пусть горькая, но за последние месяцы я научилась ценить то, что имею, не оборачиваясь на то, чего мне в действительности хотелось бы.
- А знаешь, я думаю, у меня есть кое-что подходящее для твоего человека. – Дедушка торжественно поднял палец вверх и вновь скрылся под прилавком, шибурша там чем-то. – Вот!
Он поднялся с бревенчатого пола, держа в руках странную черную коробку и попутно отряхивая с себя сгустки серой пыли. Я поднялась и подошла к продавцу, не без любопытства поглядывая на странный предмет в его руке.
- Что это? – Спросила я.
- Это шкатулка. Красивая, правда?
Он протянул мне небольших размеров деревянную шкатулку, покрытую новым блестящим темно-коричневым лаком. На месте, где она открывается, была красивая железная кройка с почти новой отделкой и необычными узорами. Однако, стоило мне ее открыть, как я сразу поняла, что имел в виду дедушка под словом «подходящее».
Шкатулка тихо скрипнула, и внутри нее зазвучали звуки красивой, но очень грустной мелодии, сопровождаемой едва слышным редким скрежетом механизма, словно ему было много десятков лет.
Бахрома, где стоял тот самый маленький серый аппаратик, издающий звуки и заводящийся вручную, была покрыта пылью, через которую едва-едва виднелся красный цвет.
Музыка продолжала литься, и мне начинало казаться, будто я слышу ее не в первый и не во второй раз. Знаете, бывают такие мелодии, которые кажутся грустными, но в них и есть вся жизнь. От рождения, до любви и смерти. Грусть, наполненная радостью и счастьем, воспоминаниями и мечтами. Казалось, будто она рассказывают историю жизни одного человека. Прошлое, наполненное яркими красками, которое уже сейчас навевает дикую грусть, словно этого человека, который когда-то был счастлив, уже и вовсе нет.
- Она прекрасна. – Тихо прошептала я, крепко держа шкатулку в своих ладонях.
- Ему понравится?
- Да… Я уверена.
***
Я стояла на автобусной остановке с большими сумками наперевес, дожидаясь хоть какого-нибудь транспорта. Дело близилось к вечеру, и в ногах чувствовалась сильная усталость. Мои мысли витали где-то далеко, исполняя внутри себя аккомпанемент в виде той самой мелодии.
- Ах, простите. – Сказала девушка, случайно задев меня плечом. Ее голос показался мне знакомым.