Паренек был уже рядом. Он шептал: “Не отчаивайся — мина цела. Она и не думала взрываться. Это же сон только. Ты бредишь”.
Хлопец проснулся, разбуженный своим голосом.
— Слышите, — кричал он, — я ничего, ничего, слышите, не знаю!
Он закоченел от холода, зубы стучали, в боку жгло огнем. Тарас понял, что он не вынесет до утра, если не придумает, как спастись от холода. Тут он вспомнил, что из сарая забрали не все гробы. Он поднялся, проковылял в другой угол и начал отдирать прихваченную гвоздями крышку гроба.
— Мальчик, мальчик! — раздалось вдруг за дверью.
— Слышишь?
Тарас замер. По акценту он догадался, что это говорит немец. Часовой, наверно.
— Пошел к черту! — сквозь зубы тихо сказал Тарас.
Понатужившись, он сорвал крышку, противно заскрипевшую гвоздями. Перетащил из кучи несколько охапок соломы, плотно укладывая их вокруг гроба. Затем положил большую охапку внутрь ящика и начал ее разравнивать.
— Гроб, гроб… — стуча зубами и чуть не плача, бормотал он. — Плевал я на все ваше кладбище. Жить захочешь — полезешь… Ага! Я бы сейчас в самое пекло к чертям в гости полез. Не побоюсь… Хоть там не замерзнешь — тепло! Мне бы только живым отсюда выбраться. А из гроба я — то вылезу. Подумаешь! Обыкновенный деревянный ящик… Нет, меня кое-чем пострашней пугали…
Сдерживая рвущийся из груди стон, роняя злые слезы, Тарас залез в гроб и хорошенько обложил себя соломой. Он накрылся крышкой и долго поправлял ее, сдвигая с бока на бок, стараясь, чтобы прилегла поплотней и не было больших щелей.
— Ребро сломали, гады, — шептал хлопец, стараясь поудобней улечься в тесном ящике. — Главное, какую моду взяли — бьют под дыхало. Образина рыжая! Ты бей, паразит, но честно, по совести. Кулаков им мало, прикладами лупят. Попался бы ты, рыжий дьявол, на нашей улице, я бы тебе ребра посчитал, фашист несчастный…
Он помолчал было, но обида была столь острой, что он снова забормотал:
— Ишь ты, заладили — мину им дай… Как вам сильно некогда! А если человек не знает? Вы сами, гады, ту мину ищите, раз она вам до зарезу потребовалась. Рой носом землю, а ищи! А как вы думали? За это вам, шкуры, Гитлер деньги платит… А я на жалованье не состою, я к вам не нанимался…
Сжавшись в комочек, хлопец слегка согрелся, начал засыпать. Гроб тронулся и поплыл куда-то. Река, холодный, пронизывающий до костей ветер. “Куда?! Назад! — кричит Сокуренко. — Кинокартин насмотрелся, большевистский щенок? Героем хочешь быть?” Но это не Сокуренко, а — Чапаев. “Так я же за вас, за красных”, — замирая от страха и радости, шепчет Тарас. “Прикрывай! Это психическая атака”, — кричит Чапай, бросается в воду, плывет саженками. Полицаи в казачьих папахах уже близко. Они орут по-немецки: “Хальт! Хальт!!” Сейчас Тарас им всыплет. Но пулемет почему-то молчит. И — нет пулемета, ничего нет в руках, и никого нет — кругом голое, покрытое снегом поле. Тарас идет по дороге. Один, голодный, и замерз так, что хоть плачь. А поле темнеет, темнеет. Нет ни поля, ни дороги, ни Тараса. Только холод и ноющая боль в боку.
…У сарая, стараясь согреться, бегал и пританцовывал, придерживая автомат на груди, озябший Курт Мюллер.
15. “ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ МЕТОД”
Утром, чуть свет, Тараса повели к лейтенанту. Открыв сарай, солдаты было переполошились. Мальчишка исчез. Перерыли солому, заглянули во все углы — пусто. Хотели уже бежать к фельдфебелю и доложить о случившемся, но вдруг из гроба послышался слабый стон. В сарае было темно, и солдаты (их было двое: часовой, сменивший Курта Мюллера, и тот низенький, молоденький солдат, который, встретив Тараса в прошлое утро, пугал его автоматом) обмерли от суеверного страха.
Стон повторился, крышка гроба приподнялась. Солдаты, вскинув автоматы, попятились к дверям, но тут же опомнились и рассмеялись — перед ними стоял живой русский мальчишка, мохнатый от множества приставших к нему соломинок.
Молоденькому солдату особенно понравился этот трюк с гробом. Заливаясь смехом, он говорил что-то, часто повторяя слово “копф” и постукивая себя пальцем по лбу. Он так развеселился, что даже сунул в руку хлопцу нашедшиеся у него в карманах галету и два кусочка сахара.
Тело Васи Коваля все еще висело на столбе. Тарас прошел мимо, даже не взглянув вверх. А позади хлопца шагал весело улыбающийся молоденький солдат — он никак не мог забыть смешного происшествия в сарае.
В кабинете Тараса ожидал Гросс. Сейчас же привели ракитнянского врача — высокого, худого, как щепка, старика, одетого в валенки, черное пальто, меховую шапку с бархатным верхом. Длинная шея врача была обмотана шерстяным женским платком, в руках он держал крохотный саквояж.