Столь еретические рассуждения лейтенанта прервал вбежавший без стука взволнованный Штиллер.
— Господин лейтенант!..
— Почему вы здесь?! — гневно набросился на него Гросс. — Я вам приказал присутствовать на дороге до прохода литерного поезда и проверять патрули!
— Разрешите доложить, господин лейтенант. Чрезвычайное происшествие. Исчез один солдат.
— Как исчез? Куда исчез?
— Неизвестно, господин лейтенант, — растерянно пожал плечами Штиллер. — Я назначил его в четвертый патруль.
— Ну?
— Его там нет.
— Но, может быть, он в восьмом или пятнадцатом? Вы проверяли все патрули?
— Нет! Не успел…
— Ну вот, не проверяли, а подымаете тревогу, бежите сюда. Погреться захотелось?
Снова раздался телефонный звонок. Лейтенант сердито снял трубку.
— Да, да. Какой солдат?! — закричал он встревоженно, выслушав какое-то сообщение. — Вы что — пьяны, Шульц? Я не посылал солдата. Мальчишку должны были привести ваши полицейские утром.
Лейтенант умолк, слушая, что ему говорит Шульц, и его обрюзгшее лицо начало темнеть от прилива крови.
— Но почему вы не справились по телефону об изменении моего распоряжения? Надо было проверить линию!
Штиллер со страхом смотрел на лейтенанта. Ему казалось, что Гросса сейчас свалит удар.
— А если к вам явится какой-нибудь незнакомый паршивый ефрейтор с усиками и скажет, что он Адольф Гитлер, вы поверите этому прохвосту?!! — уже не понимая, что он говорит, орал в трубку лейтенант. — Черт вас возьми, Шульц! Вы мне испортили все дело. Я не намерен отвечать за вас. Что вы мне тычете убитого полицейского! Завтра утром явитесь ко мне, я оторву вам голову, чтобы убедиться, чем она набита: мозгами или опилками! — Гросс бросил на рычаг трубку. — Фу!
— Что случилось? — спросил Штиллер.
— Староста села Ивановка, — прижимая руку к левому боку и учащенно дыша, начал объяснять фельдфебелю Гросс, — этот русский немец Шульц, заявляет мне, что еще вечером пришел какой-то человек в форме немецкого солдата и, будто бы по моему приказанию, забрал мальчишку. Шульц дал ему для сопровождения одного полицейского. И вот теперь он звонит и сообщает, что его полицейский лежит за селом убитый. Кошмар!
У лейтенанта Гросса были особые причины для столь бурных переживаний. В штабе полка его выругали за то, что он держит арестованного подростка у себя, и приказали завтра же утром отправить его в гестапо. Отпустив Тараса, чтобы проследить, не отправится ли он ночью в лес за миной, Гросс действовал на свой страх и риск. И вот неожиданный результат — мальчишка исчез при загадочных обстоятельствах.
— Шульц не называл вам фамилию солдата? — после минутного молчания спросил Штиллер.
— Нет, — внезапное подозрение мелькнуло в глазах Гросса. — А как звать исчезнувшего?
— Курт Мюллер.
— Вы что-нибудь замечали за ним?
— Нет.
— А этот солдат, который был арестован по подозрению в связи с партизанами… Вы мне говорили о нем.
— Эрлих?
— Да. Мюллер не дружил с ним?
— Не замечал, господин лейтенант, — фельдфебель вспомнил, что именно Мюллер настойчиво просил, чтобы его отправили в Ивановку, но благоразумно промолчал об этом.
Лейтенант бросился к телефону.
— Ивановка, Ивановка!.. — закричал он. — Шульц? Скажите, Шульц, солдат назвал свое имя? Как? Повторите! — Гросс с шумным вздохом опустил трубку. — Нет, не Мюллер, какой-то Эрнст Штиль.
— Штиль… Он мог назвать себя как угодно… — угрюмо пробормотал фельдфебель. — Я говорил — мальчишку надо повесить… Нам бы никто слова не сказал. А вот теперь мы по самую шею в грязи.
…На улицу Гросс и Штиллер вышли молча. На крыльце фельдфебеля ожидали пришедшие с ним солдат и полицейский. Все четверо зашагали по улице. Ветер бил в лицо редким пушистым снегом, рвал полы шинелей. За селом едва нашли тропинку, ведущую к разрушенной сторожке на переезде. Впереди с фонарем, нащупывая ногами тропинку, шел полицейский. Он часто проваливался в глубокий снег и чертыхался.
Они уже вышли на линию железной дороги, как вдруг где-то далеко над лесом поднялся высокий столб пламени, осветив тысячи мечущихся в воздухе снежинок.
— Что это? — вскрикнул Гросс в ужасе. Дрожащими руками он успел снять пенсне, чтобы протереть залепленные снегом стекла. И тут только донесся сухой грохот взрыва. Пламя взлетело выше, расширилось.